– Ты болен? У тебя бред? Галлюцинации? Что?
Арсений слегка приходит в себя.
– Да... да, галлюцинации… – он тяжело сглатывает между двумя захватами воздуха. – Тэн… мы с ней увлекались эзотерикой… она поила меня какой-то травой, думала, я начну вещие сны видеть… Снов не увидел… а это… до сих пор сказывается. Глюки… кошмары.
Он заставил себя разжать руки и выпустить Кукловода, хотя сильнее всего хотелось сейчас прижаться к нему, уткнуться носом в шею и попытаться заснуть. Было чувство, что за ним удастся укрыться от тени.
Кукловод смотрит с картины глазами, выписанными масляной краской. Он чувствует прикосновения кисти – кожей, пальцами, пламенем над чашей. Ноздри подрагивают он собственного запаха, тяжёлого, но сладкого, ибо это – запах существования.
Сделай Арсень ещё несколько мазков – и можно будет пошевелить пальцем. Ещё несколько – моргнуть. Под руками – натяжение нитей, карминово-красное пламя, кобальтовые тени.
Кукловод смотрит на себя с холста. Кукловод смотрит на себя на холсте.
Кукловод есть.
За окном полощет ливень. Громыхает как булыжники по листу железа скатываются, или ветер этими листами железа на крыше гремит, может. То и дело сверкают молнии, высвечивая летящие капли дождя. Арсению, пока ещё дико оглядывался на окно вечером, они казались замедленной синхронизированной вспышкой.
Гроза не унималась. Она полыхала с космическим неистовством, и, казалось, вот-вот должна была родить среди бушующих, разорванных в клочья небес новую вселенную.
Арсений лежал на диване рядом с Кукловодом. На портрете считанные штрихи оставались, но при таком светопреставлении невозможно было даже развести краски – бесконечные всполохи путали цвета, а потом и вовсе электричество вырубилось.
Оставалось только лежать.
Ливень хлестал по стёклам, и Арсений не мог слышать дыхание Кукловода.
Потом был почему-то перерыв, когда грохотание смолкло на целую минуту, и вроде бы даже дождь стал потише. Арсений приподнялся, склонившись над своим божеством.
– А я собой его писал, знаешь? – сказал рядом с ухом. Чтобы уж наверняка за всем этим грохотом.
Кукловод улыбается. Этого не видно, но чувствуется.
– Знаю, – хрипло. – Мной тоже.
– Да, нами… обоими. – Арсений утыкается лбом в его плечо. Никакой нужды в этом нет, кроме полного физического изнеможения. Голову держать на весу сил нет. – Чёртова краска… – шепчет в его плечо, без всякой надежды быть услышанным. – Она притворяется. Кровь это… Наша.
За окном опять полыхнуло, выхватив на миг все предметы в комнате до нереального ясно.
В секундную тишину Арсений вслушивался в шорох дождя настороженно, как зверь. И когда снова загремело железом над крышей, над потолком, прямо над ними, он медленно приподнялся на руках, наклонив голову, и, горбя спину, провёл носом по телу Кукловода от шеи до живота, вбирая запах. Тепла, горького кофе, крови, жжёного пластика, ещё чего-то, много, намешано… и сквозь всё это – его, густой, душный, как давящий дым, втёкший ядовитой обжигающей болью в лёгкие…
Есть
Он есть
Мой… рисунок
Арсений улыбнулся. Выпрямился, вглядываясь в его мерцающие глаза. Достаточно близко, чтобы не заглушил дождь.
– Я люблю тебя, – сказал тихо и отчётливо.
====== 2 мая ======
Кукловоду казалось, будто бы он вырос. Будто раньше сущность его, душа его, были подобны иссушенной виноградине, неровной, неполноценной, мёртвой. Теперь – даже не сравнишь с расправленными крыльями. Крылья – лишь часть, узкофункциональная, а он – ожил. Чувствовал окружающее всей своей полнотой, ловил пальцами нити чувств и эмоций.
Последний мазок на портрете дал ему жизнь.
Кукловод, ощущая в себе это, хотел испробовать теперь всё, чего был лишён. Он унёсся в логово, открыл, разблокировал там окно, и дышал – полной грудью вбирал в себя свежий грозовой воздух, ловил лицом капли. Потом, мокрый, отфыркивающийся, спустился к очищающему место работы Арсеню.
Воздух пел. Вибрировал натянутыми струнами, гудел ожидающе. Он был как большой кусок масла, размазываемый по срезу свежего хлеба. Понятно, что хлебом этим и был Кукловод.
– Сейчас мне кажется, что ради момента рождения стоило быть полумёртвым, – он уселся в кресло. С мокрых волос капало – по плечам, по носу, но это не раздражало. Может, теперь он даже поймёт, что люди находят в мыльном намокании. – Но это от эйфории. Скоро пройдёт.
Арсень слегка улыбнулся, но ничего не ответил. Он сортировал тюбики краски, рассеянно откидывая в коробку те, что совсем опустели. Могущие пригодиться кидал в стоящий на столе ящик. Волосы Пера, недавно побывавшего под ливнем на улице, свисали теперь слипшимися прядями и закрывали большую часть лица.
Кукловод снова, с удовольствием потянул носом. С улицы, от окна, несло свежестью, в самой комнате стоял ощутимый запах масла и растворителя. За ним, заднепланово, угадывался лёгкий оттенок касторового масла. Это было в воздухе и раньше, но теперь ощущалось совсем по-другому. Даже полированное дерево подлокотников совершенно иначе касалось подушечек пальцев.
