Кукловод рассеянно покивал, удерживая его взглядом. Обошёл стол, задумчиво потрогал полированный деревянный угол.
Арсений наблюдал за ним, жмурясь, как сытый кот на огонь. На деле же взглядом цеплял каждое движение, каждую едва уловимую тень изменений в чертах. Цеплял и пытался оторвать от хозяина, присвоить себе, чтобы потом влить в портрет.
– Я в логово, – решил Кукловод после минутного молчания. – Ночью иногда вылезают проходить испытания, и мне надо присутствовать. Ты – как хочешь.
Арсений неспешно поднялся с дивана, сдёрнул со спинки свою майку. Звук скрипнувших пружин заставил Кукловода обернуться у самого шкафа.
– Если не против, я хотел бы остаться ночью с тобой, – мягко сказал художник, улыбаясь. – Работа на сегодня закончена.
Кукловод приглашающе распахнул дверцу шкафа.
====== Тени (21 – 29 апреля) ======
Арсень тяжело дышал во сне и ворочался. Это мешало. Кукловод, между щёлканий клавиш, периодически начинал прислушиваться к его неровному дыханию.
Было бы очень некстати, если б тот заболел. Его художник должен быть здоров. Болезнь – это дефект, слабость. Больная марионетка – бракованная марионетка. А он ещё и таблетки пьёт.
Но будить Арсеня он не стал. Кукловод спит четыре часа днём, четыре часа ночью. Перо – только ночью. Ему надо высыпаться.
По ночам можно было проходить сквозь стены. Вокруг была та же мебель, та же кровать, на которой он лежал и с которой вставал, тот же пульт Кукловода и его кресло… только в кресле сидела знакомая уже тень.
Сердце прыгает у самого горла.
Арсений, стараясь не дышать, медленно подходит к ней, понимает, что она сейчас услышит, заметит, почует, обернётся, пустые чёрные глазницы уставятся на него, и...
– Библиотека, тайник, три раза. Ты забываешься, марионетка.
Резкий, властный голос.
Арсений открывает глаза. Он лежит на скомканных, промокших от его же пота простынях в мерцающей полутьме логова. Всё ещё ночь. Кукловод – за мониторами. Произносит очередную авторскую ремарку между бесконечными действиями кукол в своём театре.
Перо лежит некоторое время неподвижно, успокаивая дыхание, потом поворачивается на бок, так, чтобы его видеть.
И уже спокойно закрывает глаза: до утра кошмар не вернётся.
Доверяю ли я тебе?
Утро. Дела за пультом сделаны. Более того, Кукловод даже попытался приготовить подобие завтрака. Овсянку он пересолил, потом она подгорела, мёд засахарился и добавлять его к каше было сложно. Но Арсень ел. Морщился и ел.
Теперь Кукловод сидел с бумагами на поставки в кресле, в кабинете. Смотрел на разводящего краски Арсеня. Думал.
Ты попрощался с Джимом. Отлично.
Но доверять тебе из-за этого?
– У тебя есть пожелания по продуктам? – спросил неожиданно для себя. Неожиданно, но логично – свои поставки он заказывал с общими.
Зубы стучат.
Пальцы вцепляются в волосы. Болят колени, он стоит на страницах дневников Джона, на своих эскизах, на полу, стружки карандашей, скрепки. Больно, волосы тоже больно, больно запястья.
Он корчится у подножия портрета, сжимается в комок, жуть хватает за горло, жуть лежит серыми полосами света на краю ковра, на пятнах краски, заляпавших пол.
– Она… тут эта дрянь…
Тень нависает над ним, безглазая, тихая. Неотступная. Она пока не видит, она слепа, но может учуять, уже вот-вот...
Хлопает дверь.
– Перо? – холодно окликает Кукловод.
– А… – Арсений выпрямляется, встряхивает головой. Поднимается с пола, оглядываясь на пустые углы. – Я карандаш на полу потерял, никак найти не могу… Тебе кофе на ночь сварить?
Присутствие Арсеня стало привычно. Не как воздух, но как умиротворяющее жужжание системных блоков. Арсень стал органичен.
Кукловоду нравилось видеть его подле себя. Иногда Арсень сидел рядом, на ручке кресла, и тогда возникала дурацкая в своей иррациональности идея купить двухместное кресло. Иногда он подходил сзади во время ночных посиделок у мониторов и ставил перед Кукловодом кружку исходящего паром кофе. Неизвестно, как угадал, но кофе всегда был чёрным, без сахара и других добавок. Очень крепким.
Во время работы было приятно иногда откинуться на спинку, прикрыть глаза и вспомнить, как Перо выгибался под ним ночью. Приятно было вспоминать их жадные поцелуи, крепкую хватку рук на своей спине.
Иногда Арсень его обнимал. Неожиданно, подходил сзади и обнимал. Это началось недавно, и не сказать, что нравилось, но что-то в этом было.
Арсень был повсюду. Даже когда его не было рядом.
– Эта тьма… я вижу, я… она часть тебя, или даже не так… она… это ты, это твоя суть, ты выходишь, вышел из тьмы, но… не вернёшься… нет, не так… не так!..
Арсений швырнул кисть на табуретку. Там она звякнула о стеклянную банку с водой и свалилась на пол. Перо заходил по комнате от мольберта до окна и обратно. Хотелось выламывать пальцы. Невозможность выразить то, что мучило его, с каждым днём становилось всё болезненней. Всё равно, что при сильной тошноте пихать в горло два пальца, но не мочь вызвать рвоту – так, отдельные позывы. Сдавливает желудок, стискивает в судорожном сокращении пищевод, но не рвёт – и всё тут.
