Наткнувшись на эту мысль, он остановился у портрета. Вгляделся в проявляющееся из кошмаров, тьмы и красок лицо Кукловода, вгляделся до боли в приоткрытые мерцающие из глубокой тени глаза, в растянутые усмешкой губы…
– Не то!.. – рявкнул злобно, поворачиваясь к портрету спиной и снова принимаясь ходить по комнате. И так до изнеможения, до багровой пелены перед глазами.
Он был только благодарен, что Кукловод во время таких приступов сидел на диване неподвижно и молчал. Арсений в своих метаниях иногда натыкался на него взглядом.
В эти мгновения казалось, что мучительная тошнота вот-вот прекратится.
На экранах происходило что-то новенькое. Ланселот, белёсый библиотекарь, пришёл к Файрвуду-старшему прямо в комнату и принялся что-то объяснять.
Заинтересовавшись, Кукловод прибавил звук.
– Алиса совсем з-забросила фракцию, – вещал Ланс. Док смотрел на него недоверчиво. – Не было собраний, люди в-волнуются…
– Арсень, – негромко позвал Кукловод, – как ты относишься к Грин?
Перо, лежащий на кровати, задумчиво хмыкнул.
– Она… воспоминание, – ответил через паузу. – Её самой давно нет, одна память. Короче, что-то, существующее только формально… а внутри её уже выжгло. Не знаю чем, правда.
– Кажется, это заметили и остальные. Не хочешь посмотреть? Это почти… что вы там смотрели на лентах… кино.
На экране Ланселот, удивительно эмоционально для самого себя, объяснял ситуацию.
– Она, Д-джим… н-не знаю. Н-не слушает. Собрания н-не проводит!
Скрипнула кровать, шаги босых ног, и Арсень нависает над его плечом.
– А ты знаешь, что у неё тоже есть двойник? Как у тебя был Джон. Её тень зовут Элис.
Имя вызвало странную дрожь по всему телу. Кукловод знал его, ненавидел, и оно порождало настолько сильную ярость, что её с трудом удалось подавить. Только дрожь осталась. В самых кончиках пальцев.
– Теперь знаю, – прошипел он тихо.
– Ланс, понимаю, но ты же видишь, в каком я состоянии? Я не могу…
– М-многого не надо, мистер Файрв-вуд! – Донован почти вскрикнул. – Ф-формально! Людям нужен л-лидер, а вам доверяют.
– Ты действительно так думаешь?
– Ну да, – Арсень тихо хмыкнул над ухом. – Людям нужен лидер… Людям вечно нужен тот, кто станет решать за них… пускай и формально.
Кукловод, не глядя, скользнул кончиками пальцев по его подбородку. Он был согласен.
– Я б-буду помогать, мистер Файрвуд. – Ланселот настроен решительно. – Наши выдвинули две кандидатуры – Энди и Харриса. Энди н-не хочет, а Харрис – очень х… хочет. А я хочу вас.
– Хорошо… – Джим медленно кивнул. – Раз так нужно, я согласен. Объявишь?
Художник ищет. Ищет красками, ищет рывками кисти по холсту. Нет, не так. Он вырывает из себя, вымучивает из себя, вытягивает как жилы каждый мазок из себя – на холст.
Не могут быть просто пластами масляной краски на загрунтованной ткани эти глаза. Чересчур настороженные, внимательные, упивающиеся властью над куклами глаза. Мерцающие из тьмы.
Белым. Чуть голубоватым. Блик. Ещё, ещё, ближе, реальнее я посмотрю в твои глаза я должен их видеть должен их…
Кисть замирает.
В краску её, в чёрную гущину краски и чуть синего и – отчеркнуть линию века, ещё он поднимает веки, до того приопущенные, чуть шире зрачки, совсем немного, блики он поднимает взгляд, медленно…
– Д-да… – судорожный выдох. Кисть падает из разжавшихся пальцев. Арсений медленно сползает на пол, к подножию портрета. Утыкается лбом в холодный пол. Дышит.
Он нашёл.
Портрет оживает. О, он оживает, это заметно даже постоянно глядящему на него Кукловоду. Шесть, семь раз в день он подходит и смотрит – либо в процессе работы, тихо, чтоб не мешать, либо в перерывах, либо перед сном.
Портрет оживает. Уже не картина – сама суть Кукловода, душа его смотрит с холста, нанизывая зрителя на свой взгляд. И кто тут – живее, кто на холсте, кто из реального мира, кто объект, а кто – смотрящий? Всё теряется, расплывается, и под взглядом портрета своим собственным взглядом Кукловод чувствует себя завершённым. Он смотрит на себя, он себя видит. С обеих сторон.
Арсень говорит, осталось недолго.
Сон никак не отпустит, он наполовину спит, наполовину нет, глаза открыты он точно знает что видит реальность и при этом спит, но тень идёт к кровати, подходит, слепо ворочает головой…
Арсений не дышит, нет, но знает – она нашла. Она нашла и больше не отступит.
Он рывком выбивается из-под душного одеяла – прятаться уже не поможет, ничего не поможет, и протягивает руки в серый туман, к знакомому силуэту.
– Не дай ей меня сожрать! – орёт, что есть сил, заходится в крике, потому что знает – это его последнее спасение. – Не дай этой дряни меня сожрать!..
Лоб ощущает тяжёлое, горячее прикосновение. Тихое хмыканье.
– Арсень, проснись, – его грубо трясут за плечо.
Он жадно, с всхлипом, втягивает в себя воздух. Как выныривающий с большой глубины. Над ним нависает Кукловод. Не отдавая себе отчёта, Арсений вцепляется в него, притягивает. Роняет на себя, в конце концов. Жадно, всхрипами дышит, как загнанное животное, плотно окольцовывая руками чужую материальность.
– Н-не уходи больше… Никуда… мне надо продержаться ещё… три дня трое суток… нельзя чтобы она сожрала…
