Нож!
Ручкой – по лицу, по носу, разбить
Кровь. Любимая кровь. Её запах – в ноздрях, во всём теле. Красным мелькает в глазах.
Меркнет.
Больно.
Разлагается тело, мясо отваливается с костей, и всё ещё болит. Щиплет, горит огнём, расползается, обнажая голую сущность
Суть
Ножом – по лицу.
В ушах – крик. Не чей-то, а звуком, бьёт по перепонкам, протыкает мозг.
Чей это крик?
Уши зажать, отпрянуть – крик громкий до боли, повсюду.
Арсень поднимается. В крови, ошалело, шатаясь, в глазах – раздирающая тоска.
– С т… тобой… я… уйд… – он закашлялся, выплёвывая сгустки крови. – Уйду с… т…бой… я… уб…йца…
Шатает.
К нему – кинуться, ударом – в челюсть.
Дом трясётся.
Отовсюду – алые щупальца, тянутся, тянутся, тя…
Кромсать.
Никаких!
Арсеня – к себе. От себя. Поднять – впечатать в стену. Ножом – по груди, чтоб чуял за что?! чтоб больно.
Предатель
– За что?! – Из глубины груди, сердца, мяса, и крови, им перекачиваемой. Из слизи, гноя нет меня гной, из отваливающихся ошмётков, – За! – Удар. Чавканье крови. – Что?!!!
– За жизнь… – шепчет сквозь кровь. Глаза больше не открывает, не в силах. Его колотит, всего, с головы до ног, трясёт так, что клацают зубы. – Мне... ум… ираю… с ним… с п…ртретом… д…добей…
Бить, в отчаянии, в боли, дёргаясь, нож – вонзать, врезать, вгонять по ручку в ткани, на руках – кровь. Не жизнь, вода. Кровь – не жизнь поздно понял вода.
Всё – в воде. Весь – в воде. По колено в воде, и захлёбываться, и тонуть, и поглощает, давит, заполняет лёгкие.
Бороться.
Карабкаться.
Цепляться тёплый ещё липкими пальцами в лоскуты одежды, в истыканное тело, выцарапывать жизнь – себе. Он, избитый – живой.
А я?!
Я?!
Темнеет
Плы
Вёт комната картина стены будь прокляты сте ны стены дом fall
Падать.
Падаю
Я – Фолл
Fall
Руками – в горло Арсеня, впиваться пальцами, как когда-то губами, сжимать, чтоб успеть
Затягивает вода темно давит и холод
Ненавижу!!!
Сжимать
Вода – в лёгкие, влагой, холодом, студит грудь
Студит сердце
Душу
Кванты и атомы
Растворяются пальцы, ошмётки и слизь
В ней
В нём
Он уже дышит не я
Растворяет
Всего
Меня
Один не уйду
Нет
Арсений пошевелился. Тишина длилась уже долго, так долго, что пульсирующая во всём теле боль успела затихнуть. Предательски, вернётся, стоит пошевелиться. Он разлепил веки. На грудную клетку что-то давило.
Вот чёрт кажись не выберусь
Ну обещал, обещал же
Мать твою Джим меня воскресит и убьёт заново
Тяжесть на груди пошевелилась. Арсений закашлялся, и это что-то отпрянуло от него, поднялось рядом.
– Я… – выхрипнул Арсений. Замолчал. Вместе с хрипом в горле застрял сгусток крови, а отхаркнуть его сил не было. Пришлось сглатывать. Внутри при этом всё сжало от зверской боли, в глазах потемнело. Рядом шуршало что-то, но он не мог видеть. Когда картинка прояснилась, Арсений чуть повернул голову. Увидел над собой испуганные глаза, зыбкое в полутьме бледное лицо. Сжатые, побледневшие губы.
– Не плачь… ты ж… маньяк… – прохрипел кое-как. Каждое слово рвало и так едва держащиеся волокна. Что-то хлюпало в лёгких и раздирало внутри, под рёбрами. Джон смотрел на него, как на призрак, или того похуже…
Но что похуже, Арсений придумать уже не мог.
Ну давай, – угасающим сознанием, – последняя фраза умирающего героя. Готов? Готов. Поехали…
– Ты… хотел сказать тебе… уже две недели… ты… носок… зашей, – пришлось проглотить кровь – и откуда бралась? Вот же ж чёрт. Сознание начало потихоньку темнеть. – Дырка… там… нельзя… суровому маньяку… с дыркой… в ёбаном носке…
Он успел ещё увидеть растерянное, ошарашенное выражение на лице Фолла, захотел рассмеяться, всей грудной клеткой отчаянно захотел рассмеяться, даже сумел выдохнуть два раза.
И наступила темнота.
Джон понял сразу – не спасти. Арсень прохрипел что-то, растянул разбитые, в крови, губы в улыбку, закрыл глаза и затих.
Сознание пульсировало болью, откашливалось, как лёгкие после комы.
Это было тяжело. Реальность, после темноты, в которой он пребывал, навалилась оруще-цветастым комком, вливалась через все органы чувств, давила на каждый рецептор.
Мысль о смерти Пера была частью этого сумасшедшего хаоса.
Отползать не стал, сел тут же, в крови, рядом с трупом.
Страшно.
Горько.
Но не стыдно. Не стыдно за то, что считал его – и остальных – предателями. И они, и он, действовали согласно ситуации. И у них, и у него выбор был невелик.
Этот Перо был лучшим.
Джон спрятал лицо в ладонях. Не плача, но пытаясь спрятаться от навалившейся реальности. Картинки стало меньше, зато запаха крови – больше. Ладони не помогали.
– Я… отпущу их… – голос был сорван. Остаётся догадываться, что тут творил Кукловод. Или не догадываться, потому что – зачем? – Всех отпущу, Арсень… Для…
Джон обернулся. Подскочил. Вернее, попытался, но ноги подломились, и он упал на задницу. Совершенно не аристократически. Упал и попытался отползти.
Тела не было. Исчезло. Кровь – тут, он даже, чтоб удостовериться, ещё раз осмотрел и обнюхал ладони. Тела – нет. Вот только локтем его задел, когда лицо закрывал – и нет.
– Твою… ёбаную… мать… – вышло как-то беспомощно. Маты – не его, но он надеялся, что станет легче. Стало не легче, но как-то… абсурдно.
