– Я очнулся, когда Арсень уже был при смерти. – Голос Джона тихий и подавленный. – Он сказал мне… две фразы и замолк. А через полторы минуты – исчез. Весь, с одеждой, как будто растворился в воздухе.
– Он… был… – всё ещё дышать. Думать про брата. Сейчас бы встать, обнять младшего – ему, хоть не признается, надо, но двигаться нельзя. Только дышать. – Мёртв?
– Я не проверял пульс. Но он был очень изранен.
– Потому что спасал тебя, тварь, – Джек просипел снизу, показалось даже, из-под кровати. – Да, мне Лайза рассказала, вытряс… Только поздно.
– Джек, дай руку.
Рядом что-то зашуршало, и ладонь сжали сильные сухие пальцы.
– Если у тебя осталось хоть что-то человеческое… Джон Фолл… – прорычал Джек сквозь зубы, – то ты сдохнешь прямо сейчас и на месте.
– Сначала я отпущу вас. Через три дня, как и обещал. А потом да, Джек. Я сдохну.
Динамики щёлкают. Джим продолжает дышать, цепляясь за ладонь брата. Ладонь потеет, плохой признак, и приходится открыть глаза и цапнуть с табуретки последний оставшийся стандарт нитроглицерина.
– Джим, зачем он это сделал? – тихо спросил младший. Говорить ему было тяжело, поэтому он наполовину сипел, наполовину хрипел. – Зачем он взялся за этот портрет? Зачем ему понадобилось спасать маньяка?
– Потому что Джон казался ему достойным этого. – Сладковатая таблетка легла под язык, и Джим мысленно обозвал себя наркоманом. – И не нам решать, прав Арсень или нет. Наше дело, Джек, выйти отсюда. – И, уже тише, – даже если придётся идти по трупам.
– Я и пройду по трупу. По трупу этого чёртового урода! – просипел Джек, и Джим представил вдруг, как он оскалился на мгновение в сторону камеры. Зло и отчаянно. – Мне без разницы… – он совсем скатился на сипение и прокашлялся, только лучше не стало, – Арсень спасал Фолла, а я убью того, кто был Кукловодом. Клянусь, мразь, слышишь?!
Он снова попытался рявкнуть и закашлялся уже окончательно.
– Тогда получится, что Арсень умер зря.
Джим, наконец, открыл глаза полностью. Оглядел комнату.
Сердцу стало легче.
– Джон должен жить. – Тихо. – Хотя бы год. Чтобы смерть Арсеня не была напрасной. А потом я его убью. Буду медленно убивать, мучительно убивать. Я хирург, я умею. Но год он проживёт.
– Фигня какая-то… – обречённо просипел Джек. Замолчал.
Минуты через три в комнату ворвалась взлохмаченная Лайза.
– Это правда? – спросила с порога. – Арсень что, вместо портрета облил кислотой себя?! Что вообще, чёрт возьми, произошло?!
– Кукловод избил, – Джим бессильно откинулся на спинку кровати. Джек хмуро сверлил взглядом камеру. – Лайза, очень прошу… все подробности – потом.
Девушка, потрясённая, потерянная, прошла и села на кровать рядом с Джеком. Младший, всё ещё сжимавший ладонь Джима, неуверенно протянул руку и ей. Рыжая даже ругаться на стала, молча обхватила в ответ его пальцы.
– Там народ… в гостиной собрался, – негромко заговорила после то ли минуты, то ли получаса молчания. – Требуют у Фолла тело, чтоб похоронить. Он ведь не отдаст.
– Нечего отдавать, – выхрипел Джек. – Если верить всё тому же Фоллу, труп исчез.
– Гость из будущего… – Лайза встала. При этом заметно было, как она украдкой смахивает что-то с левой щеки. – Слушайте, они потом сюда будут ломиться, за подробностями. Пока все в гостиной, лучше перебраться в комнату Арсеня. Там дверь заблокировать можно. А то к утру здесь начнётся незнамо что.
– Поддерживаю. – Джим отпустил руку кивнувшего брата. Неловко сел, спустил ноги с кровати, привычно попал в ботинки. Великая константа из констант: что бы ни происходило в его жизни, ботинки всегда стоят на одном и том же месте. – Джек, сумку мою захватишь?
====== Открытка с видом Лондона ======
Осенний – особенно под конец сентября – Лондон напоминал Софи медленно кипящую серую грязь. Вяло шевелящуюся, тяжёлую… Особенно зонты. Лондон обращался в море тёмно-серых зонтов-пузырей, их были сотни, тысячи, они текли мимо по улицам, иногда лопаясь – когда человек, нёсший зонт, вдруг его сворачивал в смутной и глупой надежде на прекращение дождя. Вечерами «грязь» застывала, покрываясь блестящей коркой – это огни города отражались от гладкой поверхности зонтов – жёлтые, синеватые, смазанно-алые…
Даже в этом уголке Мейфера, примыкающем непосредственно к Гайд-парку, подальше от вечно кипящих Бонд-стрит и Оксфорд-стрит, зонтов было столько, что у Софи слегка закружилась голова. У входа она свернула свой зонт – синий, в отличие от окружающих серых, кивнула на пожелание доброго вечера от швейцара (крайне, кажется, удивлённого, тем фактом, что молодая леди Блекхэм пришла пешком) и вошла в пустой, мягко освещённый вестибюль. Тихо закрывшаяся за спиной дверь наконец-то отрезала звуки внешнего мира.
Софи не стала дожидаться лифта, свернула под слегка недоумённым взглядом ночного консьержа на лестницу. Стук каблуков громко разносился на ступенях, каждый шаг усталой болью отдавался в ступнях; шуршал отсыревший плащ.
