И о том, как будет прекрасна Софи в белом платье с дорогущим голландским кружевом. Почему именно голландским? Чёрт знает. О другом хорошем он не слышал.
А ткань тогда откуда? Лучший китайский шёлк, а, спец-модельер? Или этот… который производят гусеницы тех здоровенных бабочек которые павлиноглазки***** двадцать шесть сантиметров
Он вроде самый дорогой.
На этом моменте Арсений всё же силком заставил себя перестать думать. Это как в Сиде – почти. Не думай, и не будет вокруг всякой дряни.
Он раскладывал цветы на подоконнике, простыне, столиках, утащил огроменный букет в ванную (в каждой палате была такая, вызывая стойкие ассоциации с гостиничным номером), разбрасывал цветы, курял их в воду.
Капли блестели на влажных лепестках, скатывались, Арсений подбрасывал мокрые цветы, обдавая мелкими водяными брызгами себя, фотоаппарат и бинты. Сосредоточенно бросал в воду, окунал вниз венчиком, удерживая ногтями стебель, ставил на дно вазы. Цветы мягко, призрачно-сладко пахли, наполняя крошечную ванную чем-то неуловимо-тревожным.
Вскоре мокрые алые, белые и розоватые лепестки валялись по всей ванной. Плавали в набранной воде, в которой по щиколотку стоял Арсений, лежали на краях раковины. Раздраконенная гвоздика багровела на белом кафеле рядом с листом развёрнутой обёрточной бумаги. Тонкий запах золотой водяной пылью переливался в комнате; мерцал в отблесках от потолочного светильника, ловимых осевшими по стенам каплями влаги; он же бликовал в линзах простенького объектива.
А вот что я оказывается фотографирую
Я фотографирую запах цветов.
Сегодня.
А сразу не понял. Вообще ничего.
Через два часа работы Арсений откинул со лба намокшие пряди волос, сел на бортик (смахнув с него лепестки предварительно), оглядел разруху. Мокро, пусто. Холодный кафель, вода и кучка намокших цветов.
Фотоаппарат он предусмотрительно держал в согнутой руке, чтоб не коснулся воды.
Халтура
Ну да ладно зато тренировка
Конечно, влетело от пришедшей в шесть медсестры. Убирался, как мог, загладил вину шоколадками. Поболтал с девушкой, пообещал ей, как выздоровеет, фотосессию. Оказалось, она его как фотографа знала – запомнила в одном из журналов, удивилась ещё, что имя необычное, потому и запомнила.
После процедур, не зная, чем заняться, высунулся походить по коридору в халате и тапках. Заглянул в соседнюю палату.
Его устало и с чувством послали на чистейшем русском.
Арсений понимающе кивнул, сказал «о’кей», закрыл дверь, собираясь идти дальше…
Остановился. Засунулся обратно.
На кровати сидел замученный, бледный человек среднего возраста, в больничной пижаме, и неловко тыкал пальцем в экран смартфона.
– Звиняй, – обратился к нему Арсений по-русски, – вот ты щас что сказал?..
Через пятнадцать минут они с лечившимся тут же соотечественником уже пили его чай, заедали притащенными Арсением шоколадками и радостно, громко (чтобы все могли порадоваться – как они объяснили это друг другу) орали друг другу на родном, не стесняясь в выражениях (всё равно никто не поймёт). Тот ворочал каким-то международным бизнесом, вроде что-то там связанное со строительством нефтепроводов – Арсений особо не вникал; зато он, седьмой год живя в Англии, страшно скучал по родине и был жутко рад хоть с кем-то от души поговорить по-русски.
– А тут, понимаешь, хорошо хоть сделку успели оформить… В один день слёг, хрен его знает, что моим старым внутренностям надо, – он вздохнул и покачал головой. – Да и денег вывалить пришлось… Эти ж грёбаные морды английские, ты ж знаешь, что здесь за бесплатная медицина? Хуже нашей, ей-богу. А, да чего там, – махнул рукой, улыбнувшись, – давай ещё по чаю и о плохом не будем.
Арсений, кивнув, разлил по кружкам остывающий чай.
В девять их, уже вовсю обсуждающих, где бы достать водки, – ну, чтоб уж совсем аутентично за встречу, – растащили по комнатам. Правда, новый знакомец успел в закрывающуюся дверь пригласить его к себе, как из больницы выпишутся, ему родственники прислали недавно посылку с домашним мёдом, самогоном, копчёным салом и банкой солёных огурцов – только распаковать успел, как слёг.
Возвращался к себе Арсений хоть и под конвоем недовольного медбрата, зато улыбаясь до ушей.
До половины десятого втихушку при свете настенного светильника фотографировал в разных ракурсах разломанный шоколад в распечатанной фольге.
Фольга загадочно поблёскивала, шоколад густо и ароматно пах какао и швейцарским качеством.
Ну хрен ли вам
Подарок Джонов
Твою длять вот именно так – длять
Арсений, улёгшись щекой на покрывало (наполовину – на фольгу), вдыхал запах шоколада. Рядом чернел бок затисканного за несколько часов фотоаппарата. Мягкий свет от бра лежал на нём невесомой золотистой плёнкой.
Давно в руках не держал
Почти мыльница
Я так фотографирую
Как на мыльницу
Мыльница
Не мыло
Шоколадка
Его утянуло в тёплую, пахнущую шоколадом темноту. Он слышал своё размеренное дыхание, при каждом вдохе-выдохе фольга под щекой тихо и ломко шуршала, но звук не будил.
Из дрёмы выдернул не скрип, нет – двери тут открывались бесшумно, а – что? Волна воздуха? Шаги?
