И страшно не хватало чувствительности ладоней. И бинты не сорвёшь, как бывало в особняке. Даже не потому, что Джим разозлится, а потому что впервые Арсений всем собой чувствовал, насколько необходимо выздороветь как можно быстрее. Руками тоже.
Довольствовался пальцами. Кончики, фаланги – по коже поясницы, прогладить дорожки большими пальцами – и вверх, вызывая судорожный, быстрый и словно украдкой – вздох в ответ.
Поддаётся
Давай, расскажи о себе. Расскажи, чего ты хотел все эти годы
Мне важно разделить эти годы с тобой
Ну так что?
Джим с глубокими вдохами-выдохами скользит губами вниз, к шее. Прижимается горячо к бьющейся жилке за ухом – пальцы левой руки туда же, потом подушечками вниз, к кромке бинтов, и прижать её, дрожа, к коже. Проводит по краю плотной повязки.
Вторая его рука на затылке. Сжимает волосы, изредка, на секунду, ослабляя свою хватку, чтобы сделать сиплый вдох.
Кровать слегка вибрирует – это док торопливо скидывает обувь и залезает, зажимая бедрами его ноги. Склоняется, замирает над ним. Смотрит, тревожно, пылко, будто стараясь взглядом передать ему что-то, что сказать не может.
– Джим, – еле слышным, охрипшим шёпотом и почти умоляюще. Пальцы слегка поглаживают его бёдра, взгляд сцеплен с его взглядом, с тёмной, отражающей мягкие световые блики глубиной. Прорывает, ищет. Что – Арсений и сам бы не объяснил толком, но не находит, и от этого под горлом больно давит тоска. – Ты как чёртова… луковица. Дохренаста слоёв и не пойми где суть.
Тот слегка хмурится. Губы дёргаются в намёке на улыбку, а потом, шумно выдохнув, Джим упирается лбом в подушку, справа от головы Арсения, тихо, почти неслышно, выдыхает что-то нецензурное, на тему «ёбаной жизни».
– Арсен… ний, я с ума схожу, – негромко, хрипло, будто это выплёскивается из него толчками, а он проговорить не может. – Тебя отпустить… знаю, надо, но там же… до сих пор вспоминать тяжело, а тебе… тебе идти туда. Ч… чёрт, смотрю на тебя, у тебя только заживает всё, кожу на руки… зачем пересаживали, а? Бессмысленно, чёрт возьми…
Его пальцы, неловко вплетённые в волосы Арсения, сжимаются.
– Эй, я как бы не из сахара под дождиком, – Перо утыкается в его шею, целует горячую кожу. Мешают волосы, и он осторожно убирает их ребром ладони. – Переживём, слышишь?
– Я это знаю, – отзывается сварливо. – Ты бессмертный, кажется. Ты мне вообще ещё горы обещал, так что никуда не денешься.
Пальцы выплетаются из волос, невесомо гладят скулы, а потом Джим впивается в его губы. Уже не неторопливо, не щадя их разбитость, а жадно, отчаянно, даже стукаясь зубами. И вот это – захлёст его отчаяния в смеси с жаждой обладать им, с желанием чистым и тёмным, окончательно бьёт в голову. Кружит, как стакан виски залпом или острый, мокро-снежный горный воздух. Врывается в душу и невыносимо-щемящим комком сжимается в груди. Тело само подаётся навстречу. Арсений выгибался бы сейчас как кот, если бы не бинты. Подавался бы развратно, подставлялся бы под его врывающиеся отчаяние и жажду. Поощрял бы её, доводя Файрвуда до безумия.
Джим пальцами проскальзывает под полу халата, не касаясь бинтов – вниз, под резинку трусов, крепко обхватывает напряжённый член.
Бедром чувствуется – сам он тоже нехило возбудился – вон как ткань брюк спереди натянуло. Арсений слегка проходится кончиками пальцев по выступу, поглаживает. Правда, Файрвуд будто и не чует. А может и не чует – сосредоточившись на ощущениях своих губ и пальцев. Скользит кольцом ладони по стволу, размазывая выступающие капли быстрым движением большого пальца, периодически уделяет время яичкам.
Его новый запах волнами проникает в мозг, заполоняет мир тёмно-алым. Похож на прежний, только у того пряностей не было, и аромат легче, не такой тяжёлый.
– Арсений… – дышит хрипло, куда-то в район ключицы, – сядь…
Стоит подтянуться, устроиться так, чтобы опираться спиной на подушку, как губы Джима касаются его шеи – везде, за ухом, под челюстью, под подбородком.
Вот последнее точно – приём запрещённый.
Арсений слегка запрокидывает голову, закусывает губу, наблюдая за действиями Джима из-под полуприкрытых век.
Горячая рука продолжает орудовать в трусах.
Вторую Арсений хватает, принимаясь выцеловывать длинные пальцы. Каждый в отдельности и все разом, скользя носом по горячей ладони. Долго не выходит, Файрвуд сам тянется целовать, высвобождает руку.
Внутренности сжимаются от его поцелуев, слегка обдаёт тёплой волной.
Джим, губами – ниже, к ключицам. Скользит по ним языком, почти невесомо, а свободная рука пробегается пальцами по тому месту, где у котов находится холка. Слегка сжимает, гладит, вдавливая кожу. Джим выцеловывает край повязки, опоясывающей грудь, языком слегка проникая под бинт. После, вздыхая, будто собираясь погрузиться в воду, высвобождает член Арсения из трусов и опускается на него влажным кольцом губ.
Скользит вниз. Медленно, ощупывая горячим языком каждый миллиметр, слегка толкая им отвердевший ствол. А опускаясь почти на полную, негромко стонет, щекоча вибрацией набухшую, безумно чувствительную головку.
