– За то, что молчишь как пень, – отозвался тот саркастически и помахал в воздухе перебинтованной рукой. – Я двадцатый день сижу без какой-либо информации. Привет, важный офигенный мистер Файрвуд, оглянись вокруг и хоть на секунду представь, каково это – приходишь в себя опять в своём времени после всей несусветной херни, что с тобой в особняке творилась, а вместо пояснений видишь только обиженную спинку своего главного информатора! Сам-то небось бы уже всем въебал, кто посмел от тебя что-то скрывать, нет?
– А нечего было тебя нагружать, пока ты в себя не пришёл, – Джим скрестил руки на груди и недобро прищурился. – Излишняя мозговая активность и стрессы ещё никому восстанавливаться не помогли. Вот завтра Джон с Райаном придут, тогда и получишь по полной. Потом друзья повалят. Я тебе всё равно ничего по делу сказать не могу.
– Я тебе не про дело, важный-офигенный-мистер-Файрвуд, – судя по злому виду развалившегося на кровати Арсения, он решил так называть его в ближайшее… сколько-то там времени. – Про твои сюси-пуси на тему пяти каких-то там лет. Я что, интуитивно должен был об этом догадаться? Или прочитать на вашей истинно английской морде? А может, – ткнул пальцем, распаляясь, – об этом мне тоже будет рассказывать Райан Форс? «Знаешь, Перо, я тебе говорить ничего не нанимался, а потому иди-ка ты ебись трансформаторной катушкой, если делать нехрен» – ну, я примерно что-то такое от него и услышу, знаешь, но всё-таки спрошу. Потому что от него я хоть что-то, мать твою, услышу!
– Интересно, – Джим поднял брови, – а ты не догадывался, сколько времени прошло? Или ты думал, я тебя, дурака такого, на произвол судьбы брошу? Или что, мне, как только ты пришёл в себя, надо было начать? Ах, Арсень, я ждал тебя пять лет, вытаскивал из баров и промывал желудок?
– Именно так и надо было! – рявкнул Арсений, уже по-настоящему в бешенстве. – В жизни всё может рухнуть за чёртову минуту, а ты говоришь про десять лет! Десять-сраных-лет! Дженни, Джек, Лайза, Исами – я даже о них ничего не могу спрашивать! Просто не могу узнать живы ли они! Что мне было думать, если я от тебя слышал за эти дни только «доброе утро», «спокойной ночи» и «как сегодня себя чувствуешь»?! Охуеть ценная информация!
– Я – тут. Значит, это, по крайней мере, не рухнуло. – Досадливо цыкнув, Джим сунул руки в карманы, повернувшись к выходу. – Чтоб тебя, придурка сентиментального… лежи, я сейчас.
Как дошёл до своего кабинета, он не помнил, помнил только, что от его вида младшие лаборанты аки голуби разлетались по разным сторонам коридора. Дошёл, открыл ящик стола, взял конверт. Вернувшись, сунул его тяжело дышащему от злости Арсению.
– Подарок.
Конверт рванули из его рук. Арсений жадно зашуршал бумагой. Вытащил фотографию. Одна-единственная, плохого качества, но вряд ли он не узнает себя и своего друга.
– Двадцатое января две тысячи седьмого, восемь утра. Хитроу, – медленно произнёс Арсений. Поднял голову. – Мне восемнадцать. Джим, ты сука.
– Абсолютная, – Джим старался сдерживать улыбку, но чувствовал, как его попытки терпят полный крах. – Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.
Арсений пошуршал остатками разорванного конверта, со вздохом их откинул. Фотку, однако, не выпустил. Слегка прищурился.
– То есть, ты ждал все десять лет.
– С рецидивами, – Джим кивнул. – И никакого целибата, конечно. Плюс начал заниматься наукой, ездил на конференции…
– И по-любому дрочил на эту фотку, – уверенно кивнул Арсений. – Если других нет. – Протянул ему обратно. – На, не лишать же человека маленьких радостей жизни. А мне подай соломинку, она где-то тут валялась.
– Ты уже вполне можешь держать стакан, не юродствуй. – Джим с сомнением окинул гору съедобных и не очень презентов, наваленную на тумбочке. – Тебя всё ещё интересуют подробности моей насыщенной жизни?
– Соломинка – это тебе не просто предмет для питья! – взвыл Арсений, шаря под подушкой. «Не просто предмет» был благополучно извлечён оттуда. – Это концепт! И холодным лаймовым чаем я с тобой не поделюсь, даже не напрашивайся. Садись сюда, старый извращенец, и выкладывай. Можешь взять розового бегемота, если тебе так проще.
– Я на него смотреть не хочу, он вводит меня в стойкое недоумение. – Джим с неодобрением окинул взглядом баночку холодного чая, которую как раз старательно опустошал русский. Он не был уверен, что это Арсению можно, но протестовать было поздно. – Ну хорошо… Первые пять лет были вполне спокойными. Допросы, слушания, все выжившие некоторое время провели в психдиспансере, на реабилитации. Потом нам была выплачена некоторая компенсация, и, когда и журналисты успокоились, жизнь стала совсем хороша. Я устроился в эту клинику, сначала с испытательным, но статьи о том, как работал в условиях особняка, сделали мне хорошую репутацию – иначе и с испытательным не взяли бы. Чтобы забить свободное время, начал преподавать в университете. Арсень, не бери вторую банку. Я этому чаю не доверяю. Если хочешь, заварю тебе что-нибудь сам.
