Шуршание другое, так шуршит пальто. Шарканье ботинок о пол. Шаги прочь, скрипнувшая дверь. Тишина.
Арсений сидел на лавочке. Под ней была здоровенная лужа, и резиновые сапоги Райана всей подошвой утонули в жидкой грязи. Бледное солнце, едва пробивающееся из-за туч, тянуло по двору слабенькие тени. Оно было серебристое, холодное, как закатившаяся в снег монетка.
Ветер быстро гнал тонкие, матовые облака, гудел в старой крыше, колыхал верхние ветки деревьев, но здесь, внизу, его не было – мешали стены.
На весу Перо держал почти изрисованный альбом и разложенным рядом набором цветных карандашей рисовал фрагмент особняка в обрамлении веток каштана.
Он как раз светло-серым мазнул пару бликов в тёмном стекле верхнего окошка, когда со стороны ворот послышался рокот подъезжающей машины.
Эту он узнал сразу, автомобиль ещё не вполз в ворота. «Форд» Софи.
За рулём она была сама. Выбралась, хлопнув дверцей, и Арсений тихо присвистнул. На ней была походная тёмная куртка, из-под которой виднелся тёплый свитер. К этому прилагался почти что наряд японской школьницы: шерстяная красная юбка в чёрную клетку, чёрные тёплые колготки и… резиновые сапоги. Через плечо висела небольшая спортивная сумка.
Он поднялся навстречу, отложив альбом.
Софи отважно пробралась к нему через грязь и воду, только в последний момент ухватилась за протянутую руку.
– Я – будущая хозяйка этого… дома, – за словом отчётливо угадывалось «развалюхи», – и должна уметь противостоять всем неприятностям… которые могут возникнуть.
– Держишься превосходно, – уверил Арсений, сдвигая коробку с карандашами, чтобы она могла сесть.
– Спасибо, – Софи мило улыбнулась и тут же потянула к себе его альбом. Перелистала.
Арсений сел обратно. Сапоги чвакнули в грязюке. В этот момент ветер прогнал тонкие облака, и лужа холодно заблестела в протёкших в коробку двора бледных лучах.
– Неплохо… – Софи чуть хмурилась, но взгляд, которым она окидывала его рисунки, был взглядом профессионала. – Ты и впрямь рисовал, и не один месяц. Перспективу изучал в университете, потому тут накладок нет. Очень хорошо выстроены линии, сокращения… С законами композиции знаком… Из фотографии знаешь теорию света. Осталась техника. – Она протянула ему альбом. – Кто бы мог подумать. Для меня ты не рисовал даже в шутку.
– Я начал делать это из любопытства.
– Ты всё делаешь либо из любопытства, либо потому, что задницу припекло, – она фыркнула, – типичный эгоист.
Он улыбнулся в ответ на её улыбку. Софи вытащила из сумки чистый альбом, но отдавать не спешила.
– Я оставлю тебе рисунок в нём. А ты нарисуй мне что-нибудь в своём, прежде чем отдать.
– Тут одна последняя страница осталась.
– Вот как раз на ней.
Арсений перекинул ногу через скамейку, чтобы сидеть боком, загородился от неё альбомом.
– Не смотреть?
Она улыбнулась из-за своего альбома.
– До конца, Саймил. Если что, в этой сумке ещё карандаши.
Они рисовали больше часа под тусклым солнцем. Во двор выходил Табурет, но в их лужу не пошёл; обогнул по дуге, забрался на дерево и там свернулся шаром в развилке веток. Может, грелся на слабеньком ноябрьском солнце.
Арсений слышал, как шуршат карандаши о бумагу в её руках и предвкушал. Не пытался угадать, это убило бы всё. Софи потрясающе работала с цветами. Даже форма становилась не такой важной в её работах – цвет поглощал всё, всем собой, становился данностью и говорил со зрителем на откровенном, ясном языке переживаний. Она не боялась сообщать рисункам себя. И ждать чего-то заранее было бы верным способом предать её доверие.
Он некоторое время думал, что нарисовать, потом поймал себя на том, что не отрывает взгляда от её рук с зажатыми между пальцев карандашами. Под ними рождался рисунок. Это и следовало рисовать. Эти руки, облекаемые тонким светом. Правую, создающую мир линий и штрихов, левую с тонким браслетом-цепочкой на запястье и чужим кольцом на безымянном пальце – удерживающую альбом. А между ними бесконечность создаваемого рисунка. Он не мог знать, что она рисует, потому оставил лист пустым: под остриём карандаша только-только зарождается первая линия.
– Меняемся?
– Да… – Софи кивнула, не отрывая взгляда от своего листа. Отчеркнула что-то в последний раз, потом протянула альбом.
– А, это ж я, – Арсений оглядел черно-красный рисунок. Она нарисовала его стоящим у глухой кирпичной стены, спиной к зрителю. По позе – упирается лбом в прижатую к стене от локтя до запястья руку, вторая рука опущена. Окровавленные бинты, частично размотавшиеся. Между пальцев кисти, но видно, что едва держит.
– Джон рассказал мне, что значило быть Пером, – Софи смотрела на него, не отрываясь. В тёмных глазах бликами мерцало усталое солнце. – О дверных ручках и свободе. Я вспылила и сказала, что он просто отвратителен.
– Вот как? Ну…
– Ты до сих остаёшься их марионеткой и знаешь это. Молчишь только.
– Пожалуй, – он протянул ей свой альбом и перевёл взгляд на край лужи.
