– …и новое испытание. Кукловод их «невидимые чернила» называет. На бумаге по несколько букв слова появляются. Медленно-медленно. Если догадаешься, что зашифровано, то хорошо, но в основном все опаздывают. Сегодня столько проигрышей в комнатах было, многие в ловушки попадали… Кажется, Кукловод на нас рассердился за вчерашнее.
– На него похоже, – пробормотал Арсений, делая в памяти мысленную галочку.
– У Джима опять столько работы. Только день и отдохнул. А ещё…
– Ещё… А год, случаем, не сменился?
Дженни озадачилась.
– Год? Почему?
– Просто… – Арсений отставил наполовину опустевшую чашку, – столько всего за день произошло, как будто меня год тут не было.
Она как-то нарочито улыбнулась.
– Да нет, год тот же. А вот ты теперь во фракции.
С её коленей спрыгнул Кот, потягиваясь, медленно зашёл под стол и пристроился к ногам Арсения.
– Ну да.
– Ты же не хотел выбирать.
– Ну, так надо. Все по фракциям. Ты – нет, но ты… особый случай. Наверное, единственный мост между двумя группами психов.
Дженни ничего не ответила. Арсений поблагодарил её за чай, сам сполоснул чашку и собрался уходить.
– Не только я, – тихонько сказала девушка, глядя в сторону. – Кукловод тоже.
– Ты о его проповедях про свободу?
– Нет… не знаю. – Она поднялась с кресла, не глядя отряхнув подол юбки от чёрных шерстинок Кота. Решительно выпрямилась, встретив его взгляд. – Но мы же не должны враждовать между собой, хотя бы здесь, в этом доме. Мы же не для этого все здесь оказались! Почему надо обязательно делиться, ругаться, устраивать тут… войну Алой и Белой розы… Арсень, я не понимаю! Ты ведь тоже теперь так будешь…
– Да откуда мне знать, что будет, Дженни? – попытался возразить и при этом не повысить голос, – надо карабкаться, как-то выбираться на свободу. Мне кажется, Джек может придумать, как нас всех отсюда вытащить, потому я и стану помогать его фракции, вот и всё. А воевать с кем-то…
– Это ты сейчас так говоришь. – Девушка опустила голову, стянула со стола полотенце и теперь мяла его в руках. – Извини. Что-то я… устала, наверное.
В голосе никакого желания извиняться, впрочем, не слышалось.
– Да всё нормально. Спокойной ночи, – Арсений постарался сказать это спокойно. Прикрыл за собой дверь кухни, оставив щель, побрёл по полутёмному коридору к себе. Даже туман, маячивший в прихожей у лестницы, почти не обратил на себя его внимания.
Почему-то от Дженни он такого разноса не ожидал, по крайней мере, по поводу своего выбора.
– А вот нечего, – пробормотал себе под нос тихонько. – Она тоже по-своему права.
Другое дело, что такая правота не для фракций. И зачем людям с одной целью и впрямь делиться и цапаться между собой? Ерунда какая-то.
Над шкафом, медленно мерцая, как сквозь туман, проступили знакомые уже буквы «HELP».
– Буду помогать лестнице, – бодро заявил Арсений в темноту, чтобы не скатиться в тоскливые умствования. – Она вот просит и просит о помощи, что я, изверг?
Надпись помаячила ещё с минуту и впиталась обратно в побелку. Только тогда Арсений понял, что замер посреди тускло освещённой прихожей, прямо в луже жёлтого электрического света. В полушаге, по правую руку, была дверь с восемью нераскрытыми замками.
====== 5 октября ======
Последние несколько недель вспоминались Джимом как благостное время затишья. Сначала некоторая часть его загруженности нейтрализовывалась помощью Арсеня всем и вся; после был период, когда Арсень оправлялся от раны, и док его выхаживал, в последующие дни бурная деятельность обитателей особняка в целом была снижена – как он теперь понимал – из-за подготовки к его дню рождения.
Время, наступившее сейчас, напоминало Файрвуду те дни, когда он только попал в особняк: ни у кого нет опыта, все вокруг постоянно получают раны, простужаются, паникуют и тому подобное. Тогда он, пока все не адаптировались к испытаниям, почти не спал, не ел, редкие передышки давал себе лишь из осознания, что ему нельзя переутомляться – качество работы снизится.
Зато у него была надежда, что хоть здесь он не будет одинок. Вокруг было много людей с теми же проблемами, с той же жизнью.
Помнится, Джим даже попытался подружиться с кем-нибудь. Безрезультатно.
Сейчас вокруг происходило то же самое: новые испытания, дезориентация проходильщиков, масса раненых. Только той надежды не было. Джим знал, что эра заполошности пройдёт, все успокоятся, и его работа войдёт в привычный ритм, как и жизнь.
Что вообще может измениться, если так и не изменилось?
Утром он обрадовал Марго предложением встречаться. Спокойно подошёл, ответил на радушное приветствие и, пока она не начала разговор на другую тему:
– Маргарет Стоунер, ты – прекрасный человек, пожалуйста, стань моей девушкой.
Кажется, она была счастлива. Бросилась ему на шею, тихо твердила: «Да, да, да!» – целовала щёки.
Джим тоже был рад. Это хрупкое создание, которое он держал в своих объятиях, столько перенесло рядом с ним – операции, даже одну ампутацию пальца, отсутствие лекарств и эфира, – что могло понять его образ жизни. И, вполне возможно, стать его спутницей, его радостью, тем светом, которого ему так не хватало.
