– Не будешь? – В голос – глумливого изумления, звук колонок – громче. Запрокинуть голову на спинку кресла. Лёгкий толчок ногой, и кресло проворачивается в одну сторону. Затормозить. В другую… – Лошадей на переправе не меняют. Слыхал такую пословицу? С чего же ты решил бросить работу, которая тебе обеспечивала безопасность?
Потолок вертится туда-сюда. Туда-сюда. Трикстер даже не пытается подражать блеянию Мэтта. Ни к чему. Этот слабак больше не вылезет, а значит – пусть привыкают к новому голосу из динамиков.
– Потому что надоело предавать своих, – всхрипнула колонка. – Да только тебе, скотина, такое вряд ли понять.
– Конечно! – Резко затормозив в кресле, всплеснуть руками. – Откуда же мне знать, каково это – предавать кого-то. Я просто убиваю, и мне весело.
– Ну так убей.
Человек на мониторе смотрел прямо в камеру. Изображение увеличивать не надо, и так ясно. «Диагноз налицо», как мог бы сказать Файрвуд… Может быть. Неудавшийся шпион на пределе. Ждёт, что из стены вылетит стрела или его поразит разряд тока… Хочет умереть гордо и красиво. И быстро, конечно же. А он подумал, что та же стрела может попасть не в шею или голову, а в живот? Доктор её вытащит. Дальше, что там… Кровотечение в брюшной полости, заражение, если стрела разорвёт кишки, мучительная смерть от адской боли в течение нескольких суток…
Но и это неинтересно.
Потому Трикстер молчит, с улыбкой глядя на монитор. Пригласил бы Элис, но она с утра не в духе. Придётся отыграть этот маленький спектакль самому.
Марионетка сжимает кулаки. Опускает голову. Ругается, грязно ругается. Ещё минута, и ожидание смерти делается невыносимым; куклу начинает колотить дрожь.
Провернувшись в кресле ещё раз, Трикстер подтягивает к себе микрофон.
– А я не хочу тебя казнить, – объявляет весело. – Настроения нету. Ступай, кукла. Можешь больше не шпионить, вообще делай, что хочешь.
Он протягивает палец и нажимает на кнопку, обрывая связь. Укладывает голову на спинку кресла. Толкается ногой, резко поворачиваясь. Затормозить, обратно… Снова затормозить…
Серое грозовое утро втекает в серую же комнату.
А у Алисы болит голова. Вот кто её разбери, почему, но болит. Сквозь боль приходится наблюдать, как встаёт Мэтт, как сидит за мониторами, отщёлкивая клавишами. Эти щелчки, как кирпичики домик, выстраивают его власть над особняком. Он вытягивает их из клавиатуры почти с наслаждением. С таким же наслаждением ночью он наблюдал за тем, как на его мине подорвался Ричард, и как его практически разрезало напополам сорвавшейся ловушкой, к действию этой мины привязанной – острым листом железа.
Мэтт что-то говорит, над кем-то смеётся, но на фоне головной боли это всё не более чем шум.
Наконец, её доканывает: щелчки, скрип проворачивающегося стула, даже звук его дыхания. Она стискивает ладонями виски.
– Да можешь ты заткнуться? – Почти рыком, – твою мать… посмотри в аптечке, есть у нас обезболивающее?
Щёлканье прекращается, Мэтт медленно разворачивается к ней на стуле. Неестественно тонкие пальцы отстукивают неслышный ритм на подлокотнике. Глаза сощурены в щёлочки, и из них, из этих щелей, мерцающим, светящимся почти взглядом весело и жестко смотрит зверь. Зверю хорошо.
– Нет, – произносит с явным наслаждением секунд через десять. – Алиса, милая, прямо под нами марионетки. Среди них есть наш клеймённый доктор. Может, спросишь бесплатную консультацию? Отказать хозяйке дома он не сможет.
– И что сказать, идиот? У меня болит голова, какую таблетку принять? – Откинуться на подушках. – Без дополнительных симптомов он как раз обезболивающее и посоветует.
Этот Мэтт страшен. Но, слава богу, сейчас не до того – голова болит. Некогда пугаться. Даже об Элис думать некогда, но тут-то вообще никаких опасностей. Эта сука никогда не приходит, когда Алисе плохо.
Легче хотя бы от того, что Мэтт перестаёт щёлкать по клавишам. Ещё поотстукивав ритм, он подходит (и звук шагов бьёт по барабанным перепонкам) к холодильнику, цапает оттуда… что-то. Даже посмотреть, что – лень.
– Я открою тебе форточку, прежде чем уйти, – говорит оттуда. – От свежего воздуха легче.
– И холодное что-нибудь дай, приложу.
Уйдёт.
Эта мысль прорывается сквозь боль и недосып. Это радость вкупе с почти панической попыткой начать думать. Нужно понять, что она сможет сделать без него, но – пойми тут, когда голова раскалывается и гудит.
Снова хлопает дверца холодильника, шуршит полотенце. Шаги ближе, руки касается ткань.
– Льда нет, милая, но была бутылка холодного молока. Отдыхай сегодня.
В голосе прячется насмешка.
Отходит, щёлкает по клавишам. Потом закидывает на плечо сумку.
– Ага, спасибо.
Когда к виску прижимается едва холодящая сквозь ткань бутылка, становится ощутимо легче. А когда стихают в одном из тайных лазов из логова шаги Мэтта – совсем хорошо.
Правда, чёрт его знает, когда вернётся.
Соображать приходится ещё лихорадочнее, правда, это и легче сейчас, когда виски (попеременно) охлаждает бутылка молока, из окна дует свежим воздухом, а щёлканья по клавишам – нет.
Что сейчас нужнее всего обитателям?
Еда?
Нет, столько, сколько нужно, всё равно передать не выйдет.
