Но главное – они были друзьями. Настоящими. Вместе с азартом разгадывали историю Кукловода, вместе искали ключи, вместе осаживали Алису, если она начинала совсем уж доставать обитателей. Джим, вовсе не выглядящий замученным или измотанным, как в начале второго акта, называл Рихтера своим заместителем по делам фракции. Адам был первым Пером, кому Кукловод начал подкидывать свои дневники.
Погиб восемнадцатого мая совсем недавно при правлении Кукловода (в этой реальности Мэтт где-то запоздал или его и вовсе убил Форс). Перо нёс из верхней комнаты поднос с реактивами и не знал, что Дженни вымыла полы в коридоре и лестницы. Поскользнулся, скатился с лестницы. Сломал шею. Смерть была быстрой.
– Мы его не отпустим, – Исами покачала головой, глядя на старое воспоминание, где двое друзей после трудного дня сидели на диване в гостиной. Рядом на подносе исходили паром чашки с чаем, Джим перематывал Перу руки, и попутно они, изредка скатываясь на незлобное переругивание, обсуждали возможные способы очистки в этих условиях кустарно полученного пенициллина. – Даже не поймём, что было нужно мистеру Рихтеру от жизни и этого особняка, и что именно отняла у него смерть.
– Да. – Арсений присел рядом с ножкой стола, опустив голову. Вспомнилась некстати та фраза Джима «у меня не было друзей, да и не нужны они были». А вот судя по этим картинкам, что сейчас рисует разбуженной памятью предметов туман, очень даже нужны. Пусть не друзья, друг. Один, кто понимает.
Японка подошла, присела рядом.
– У тебя будут силы это сделать? Протянуть сюда Джеймса?
Арсений поднял голову. Позади маячил хмурый Джек, а Энди ушёл куда-то в туман и там шелестел памятью лабораторных журналов.
– У нас выбора нет. Заодно сахара поедим. А то самих нас вытаскивать отсюда точно некому.
Джим выслушал Арсения. Потрогал его выше запястья. Еле теплится.
Отказываться не стал. Глупо. Поднялся вместе с ним и младшим в комнату, где сидела Тэн и в углу что-то записывал в блокнот Энди. Троица Джек-Арсений-Исами уже привыкла погружаться в кельтский мир мёртвых. А каково придётся ему?
Джим сел на кровать, где были разложены пучки сухих трав. Они поредели. Часть запасов теперь уходит на чай.
Джек переминается с ноги на ногу.
Исами водит пальцами над огоньком свечи.
Арсений присаживается рядом, берёт за руку. В этом прикосновении нет тепла. Потому что у Арсения на любое тепло – будь оно метафорическое или настоящее – сил нет.
– Я не протяну троих. Джек или Исами… Пусть кто-то из вас останется.
– Ладно уж, – Младший. Зашуршал чем-то. – Толку от меня там немного будет в этот раз. Лучше чай смастрячу к вашему возвращению.
– Молодые люди! Позвольте напомнить, что проблема моего призрака так и не решена, – прогнусавил Энди из своего угла возмущённо. – А между тем, именно с этой проблемой…
– Джим, – Перо на ухо, тихо, – не отпускай мою руку, иначе туман проглотит и не подавится. Всё, что увидишь, не принимай близко к сердцу. И старайся спрашивать только самое необходимое. Слова на той стороне отнимают силы, как и мысли. Я буду тебя держать, Исами – страховать нас. Ничего плохого случиться не должно.
– Я справлюсь, – кивнуть. – Веди.
Снова захлёстывает холодом, глубокой синью. Синь морозит глаза, обжигает руки. Тянет истерзанное Леонардом сердце, тяжело дышать. Джим еле удерживается на ногах, пока японка прыскает чем-то льдисто-холодным ему в глаза. Потом силком заставляет разжать губы, и от провалившегося внутрь почти отмерзает язык.
Зато здесь, на призрачной стороне, рука Арсения кажется тёплой. Джим цепляется за неё, откашливаясь и стараясь дышать. Арсений переплетает свои пальцы с его, сжимает крепко и тянет куда-то вперёд, в глубь тумана. Образы плывут и рассыпаются, мерцают чьи-то силуэты, распадаясь на клочки тумана прежде, чем глаза успевают сфокусироваться; через некоторое время из тумана выплывает прихожая. Вверх уходит лестница, над головой – пыльная тусклая люстра. Сквозь туман она мерцает бледно-голубоватым.
– Ждём, – тихо произносит Исами. Её голос раздаётся сразу в голове, минуя слуховые каналы.
Арсений кивает. И опять-таки, это не зрением, это ощущением доходит до сознания.
Перо сжимает пальцы, прижимается плечом к его плечу.
– Держи сознание. Если появится чувство, что начинаешь задрёмывать – сразу говори. Иначе за тобой придётся нырять.
Джим помнит, что говорить нельзя. Наблюдает за ними, сжимает губы – чтобы не возникало искушения. Кивает.
Адам. Это имя не вызывает никакой реакции памяти. Но он смог стать ему, Джиму, другом. И другу нужно помочь. Хотя бы в смерти, раз уж не вышло быть вместе в жизни. Для этого нужно учиться, очень быстро.
Как говорить? Громко думать? Посылать мысль как слово?
После того, как выходит сказать первое: «Арсений», становится проще. Ранее враждебный холод растекается по венам тонкими иголочками, шуршит под ногами окутывающий комнату иней. Главное – не думать о том, что всё это – антинаучная ересь. Воспринимать как сон. Тогда проще. Потому что если не сон – сознание бунтует.
