Джек не возникает, да вообще все молчат, кроме Трикстера.
– Правильно делаешь, Перо. Вдруг в тёмном коридоре наступишь на гвоздь, заработаешь заражение крови и скончаешься в страшных муках на руках любимого доктора? Ну или упадёшь с лестницы. Так, конечно, быстрее и трагизма меньше.
На этих словах Джим слегка вздрагивает. Арсений отстраняется от его губ, прислоняется лбом ко лбу. Гладит спутанные волосы.
– А это я к чему: Пёрышко, детали для микрофона ищешь ты. Ну а чтобы не было совсем уж жестоко, вместе с тобой в качестве консультанта отправляю младшего Файрвуда. Всё честно: все детали есть, так же – несколько паяльников, работающих автономно, на батарейках. Если поспешите – успеете.
Арсений шершаво касается джимовой щеки. Корка на ладони болит, уже треснула.
– Он вернулся, но слабый щас, – вполголоса, поглаживая большим пальцем выпирающую скулу. – Не обижайте его тут, а то надуется и пойдёт бить тарелки. И чашки заодно чайные, он такой.
Джим смотрит на него так же, как до этого целовал – жадно, будто желая выжечь образ на задней стороне сетчатки. Осторожно перехватывает его пальцы. Прикасается к ним губами.
– Арсений… – вроде хочет что сказать, уже рот открывает. Но потом закрывает, качает головой. – Иди. Я прослежу за ситуацией.
– Главное – чашки ему не давай, с остальным нормально будет.
Арсений коротко улыбается, стараясь напоследок стянуть с Файрвуда как можно больше багровой дряни, затем отстраняется и машет рукой Джеку. Тот уже ждёт у выхода.
– Идём, – бросает хмуро, толкая дверь. Она блокируется снова, стоит им оказаться на лестнице. – Перво-наперво он мог разобрать микрофон и на три детали, и на двести три. Да и спрятать – куда угодно. Потому опишу тебе примерно, что искать, и придётся разделиться.
Арсений кивает. Они заходят в комнату за сумками, остатками лазеров и запасными батарейками к фонарикам (тают на глазах).
Потом идут в подвал, Джек долго шарится в одном ящике, где свалены какие-то журналы и тонкие брошюрки. Наконец, извлекает книжку и подаёт Перу.
– Там найдёшь по содержанию, где-то есть устройство. Сообразишь, я в тебя верю. Если что, ищи магнит, обязательно. И фольгу. Я начну отсюда, тут хотя бы… знаю всё.
Арсений кивает, собираясь уходить. Джек понимается с ним на площадку к сломанной двери. Привычка.
– Арсень, – окликает негромко. Перо оборачивается. – Мартышка это специально сделал. У нас здесь кроме меня спаять схему к микрофону смогли бы только Нэт или Рой. Их на чердаке не было, может, их и в живых-то уже нет. А мне такую схему… Напортачу только, сам понимаешь.
Ну да не Кукловода ж просить
– Предлагаешь мне, что ли? Лучше Джиму. У него пальцы не как корни векового дуба.
– Ну, там глянем. И это, Мэтт тебя наверняка двадцать раз в зеркальную перевернёт. Так что…
– А у меня очки твои крутые есть, не переживай, – Арсений привязал на всякий случай фонарик к ремню сумки. – Кстати, тебе никогда в голову не приходило, что при обескрове зеркальный режим даже лучше? Так соображалка не работает, а перевернуло тебя, кровь к башке прилила – красота. Как раз хватает.
Файрвуд хмыкнул, закрывая дверь.
Арсений, очутившись в коридоре, открыл книжку. Кое-как пролистал страницы под фонариком (они противно шуршали под пересохшей кожей пальцев). Примерно запомнил, как выглядят всякие детальки. Опять же, может, Трикстер не стал сильно разбирать микрофон. На две там части. На пять. Не больше.
А начинать лучше с зимнего сада. Обезьянка любит тропические заросли.
Тихо. Темно.
Это не тишина уснувшего дома, а чёртово кладбище, и Перо кожей ощущает холод. Мир мёртвых здесь, рядом. Покалывает кончики немеющих пальцев.
Еле слышно шуршат листья растений. Пахнет сыростью и дохлыми лилиями. Никаких деталей нет ни в пустых горшках, ни в банках, ни на столах, ни даже в ящиках Исами.
Арсений ищет методично, перерывая комнату от одного угла до другого.
Он Перо, так-то. Искать – это такая работа. Перо не увиливает от работы. Но страха почти не ощущает. Куда ярче другое: больно ладоням, боль выматывает, хочется спать, под горлом давит голодная тошнота, его слишком много, тела, которое хочет жить и умеет только требовать.
Вот так и содержи всю жизнь свою шкурку. Как приспичит пострадать, так даже не даст.
Вторая половина сознания адово горит: ей надо рисовать. Ей надо вернуться к Кукловоду и узнать, простил ли он его за ту выходку. Это не может быть Художник, он ошивается тут же, неподалёку; у них уговор. И Тень ему следует. Это его собственное безумие, его недобитое Зеркало.
– Я – только набор ощущений, перцептивных и… не очень, – сказал Перо пластиковой бутылке с водой для полива. – Это всё равно, что быть паззлом и прекрасно ощущать, что состоишь из кусочков, которые на честном слове друг с другом держатся. А я сам в этом случае где?
Бутылка молчала.
«Я» всё же было: слабо ныло отголоском тревоги за Исами, хвостатого, Джима и Джека. И на том спасибо, живой, значит. Перо нашёл фольгу. Фиг знает, такая или нет Файрвуду нужна, но в сумку кинул.
Больше не везло.
