О крестьянах принято думать как о традиционалистах – в контексте исторического времени; но в циклическом времени они гораздо больше других привычны к жизненным изменениям.
Близость к тому, что непредсказуемо, невидимо, неуправляемо и циклично, настраивает ум на религиозное толкование мира. Крестьянин не верит в то, что Прогресс отодвигает границы непознанного, поскольку не принимает стратегической установки, подразумеваемой подобным утверждением. Жизненный опыт крестьянина подсказывает, что непознанное постоянно и занимает центральное положение: знание окружает его, но никогда его не истребит. Невозможно делать какие-то обобщения о роли религии в жизни крестьян, можно только сказать, что в этом проявляется другой глубинный опыт – опыт созидательного труда.
Как я уже сказал, лишь немногие поверхности Дворца Шеваля не обращены внутрь, к своей истинной реальности. В их числе те, на которых он воспроизводит такие здания, как Белый дом в Вашингтоне, Мезон-Карре в Алжире,[91] или же человеческие лица. Все лица загадочны. Они скрывают тайны, и, возможно, во всем Дворце только их тайны неестественны. Он лепил их с почтением и недоверием.
Шеваль сам называл свой Дворец храмом природы. Не той природы, которую прославляли путешественники, пейзажисты или даже Жан-Жак Руссо, но природы, какой она грезится гениальному выразителю представлений целого класса сметливых и закаленных людей, научившихся в ней выживать.
В центре Дворца находится крипта, окруженная скульптурами животных, – только по отношению к своим животным Шеваль проявил нежность. Между ними – ракушки, камни со скрытыми в них глазами и соединяющая все это ткань перволиста. На потолке крипты Шеваль написал по кругу: «Здесь я хотел бы уснуть».
Любому европейцу, если он жил в XX столетии и был неравнодушен к живописи, приходилось как-то справляться с загадкой, достижениями, неудачами и триумфом творчества Поля Сезанна. Он умер в конце шестого года нового века в возрасте 67 лет. Он был пророком, хотя, как многие пророки, вовсе не собирался им становиться.
В Люксембургском музее в Париже сейчас открыта великолепная выставка из 75 его работ, охватывающих все периоды творчества. У нас есть возможность еще раз увидеть знакомые полотна и оценить оригинальность художника. Несмотря на то что произведения Сезанна сопровождают меня всю жизнь, выставка стала откровением. Я забыл про импрессионизм, кубизм, все истоки искусства XX века, модернизм, постмодернизм – и видел только историю его любви, его любовной связи с видимым миром. И я видел ее в форме схемы – вроде тех схем, какие встречаешь в буклетах с инструкцией по использованию какого-нибудь прибора или инструмента.
Давайте начнем с черного цвета, который присутствует в самых ранних его картинах, написанных, когда автору еще не было тридцати. Этот черный не имеет аналогов в живописи. Его доминирование чем-то напоминает тьму поздних полотен Рембрандта, только у Сезанна чернота более осязаемая. Словно чернота ящика, содержащего все, что есть в материальном мире.
Примерно через десять лет после начала творческой карьеры Сезанн станет извлекать из черного ящика разные цвета – не условные основные цвета, а сложные, реально существующие, для которых он будет подыскивать место, напряженно всматриваясь в то, что его занимает: для красного – на крыше или на яблоке, для телесного – на теле, для синего – на небе в разрыве облаков. Эти извлекаемые цвета похожи на ткань, только сотканы они не из нитей, а из следов кисти или мастихина на красочной поверхности.
В течение последних двадцати лет жизни Сезанн начинает наносить эти мазки цвета не там, где они соответствовали бы локальному цвету предмета, а там, где они указывают путь, проложенный для наших глаз через пространство – отступающее или надвигающееся. Он оставляет все больше и больше прогалин белого, незаписанного холста. Однако и эти прогалины нельзя назвать немыми: они представляют ту пустоту, ту свободную незаполненность, из которой является материальное.
Пророческие поздние работы Сезанна – о сотворениях: о Сотворении мира или, если хотите, Вселенной. И потому велик соблазн назвать черный ящик, который я упомянул как отправную точку его творчества, черной дырой, но это был бы всего лишь словесный трюк, это было бы чересчур легко и просто. А все, что делал Сезанн, далеко не просто и требовало настойчивости и неустанного труда.
