Портреты (сборник) полностью

В этом и состоит этическое родство Руссо и Леже. Роднит их и частичное сходство методов. У Руссо очень мало общего с «изящными искусствами», как их тогда понимали, – не больше, чем у циркового представления со спектаклем «Комеди Франсез». В качестве образцов Руссо использовал почтовые открытки, дешевые сценические декорации, вывески магазинов, афиши, украшения ярмарок и кафе. Когда он пишет обнаженную богиню, получается образ, больше напоминающий (внешне, но не эмоционально, разумеется) аляповатую ярмарочную картинку, зазывающую зрителей подивиться на чудо природы вроде непомерно толстой женщины, и меньше всего – Венеру Тициана. Он создавал искусство диковинок, сотканное из визуальных лоскутков, которыми ловкие коммерсанты забрасывали мещан. Называть подобное лоскутное одеяло «массовым искусством» всегда казалось мне слишком романтичным – все равно что называть вещи из магазина секонд-хенд высокой модой для масс! Однако важно другое: Руссо показал, что можно создавать произведения искусства с помощью визуального словаря улиц парижского предместья – вместо словаря музеев. Руссо, разумеется, использовал такой словарь, не зная никакого другого. Леже выбрал похожий словарь сознательно, поскольку понимал, что хочет сказать. Произведения Руссо проникнуты духом ностальгии: художник оглядывается назад, на те времена, когда мир был столь же невинен, как он сам, и его устремления принадлежат XIX столетию. Произведения Леже проникнуты пророческим духом: он смотрит вперед, в то время, когда понятное ему одному начнут понимать все, и его дерзания связаны с XX веком. Тем не менее художники часто используют сходные визуальные прототипы. Это может быть снимок группы людей, позирующих фотографу в провинциальном городке; или нехитрый подручный реквизит, который помогает создать обстановку всей сцены: Руссо сооружает джунгли из растений в горшках, Фернану Леже для обозначения сельской местности достаточно нарисовать несколько бревен… Перед нами лаконичный плакат, на котором все должно быть понятным, чтобы его можно было прочитать на расстоянии, и никакой тайне не место в творческом методе художника: флаги и транспаранты указывают на праздник, яркие пятна униформы или платьев. У Руссо и Леже одежда всегда узнаваема и выдает гордость их обладателей: они одеты как жители большого города. Есть сходство даже в том, как оба художника изображают человеческую голову. И тот и другой стремятся увеличить и упростить черты – глаза, нос, рот. А поскольку для большинства людей голова – это лицо, а лицо – совокупность черт, которые можно читать как знаки («бегающие глаза», «насмешливый рот»), то оба художника оказываются ближе к народному воображению сказителя, клоуна, певца, лицедея, чем к «идеальным пропорциям изящного искусства».

И наконец, в искусстве Руссо есть еще один важный для Леже элемент – ощущение счастья. Картины Руссо отличаются жизнеутверждающим и ясным характером; они отрицают и отбрасывают любые тревоги и сомнения; им совершенно несвойственно то чувство отчуждения, которое преследовало Дега, Лотрека, Сёра, Ван Гога, Гогена и Пикассо. Причина этого проста, хотя и удивительна: Руссо был столь невинен, столь идеалистичен, что абсурдным ему казался не собственный фантастический мир, а весь остальной мир с его писаными и неписаными правилами. Он сумел сохранить веру, доверчивость, добродушие не потому, что люди были к нему милосердны (дело обстояло прямо наоборот), а потому, что относился к испорченности окружающего мира как к абсурдной случайности. Леже тоже хотелось творить светлое, внушающее надежду искусство. Только причины были совсем иными: его желание основывалось на принятии и понимании фактов, а не на счастливом неведении. Однако во всем искусстве XIX–XX веков не было другого художника, кроме Руссо, к которому Леже мог бы обратиться за поддержкой, кто был бы так же глубоко проникнут жизнеутверждающим пафосом.

Произведения Леже в определенном смысле чрезвычайно просты и доступны, и потому всякие попытки их объяснить рискуют показаться претенциозными. В работах Леже меньше неясного, чем у любого из его знаменитых современников. Трудности в восприятии его картин связаны не с их внутренними свойствами, а с нашими социально обусловленными предрассудками.