Творческая эволюция скульптора Генри Мура – трагический пример того, как полуправды, на которых основано модернистское искусство, в конце концов приводят к бесплодию и – если говорить о восприятии – к массовому самообману. «Трагический» – потому что Мур, несомненно, старался быть честным художником.
Тридцать его ранее не выставлявшихся бронзовых скульптур, больших и малых, находятся теперь в Лестерских галереях. Есть среди них и фигуры в человеческий рост под названием «Король и королева» – с коронами, похожими на ручки от кувшинов, с выскобленными, вогнутыми, сплющенными, как сушеная рыба, телами; их вполне правдоподобные руки покоятся на бескостных и безжизненных, словно матрасы, коленях. Они сидят, слепо уставившись глазами-дырками (сквозь которые можно при желании что-нибудь продеть, как сквозь ушко иголки) на посетителей, а те наперебой восхищаются и толкуют об «эффекте присутствия». В скульптуре «Мать и дитя» женщина изображена с человекоподобными, хотя и сильно упрощенными ногами, однако вместо головы у нее – гаечный ключ. Она с трудом удерживает своего отпрыска, который явно намеревается цапнуть ее клювом за грудь – по-видимому, уже не в первый раз, поскольку второй груди у женщины нет как нет!
«Три стоящие фигуры» похожи на три бензоколонки. А вот полулежащая женщина – конгломерат костей, которые местами кажутся зачем-то обшитыми дерюгой… Впрочем, любые образы, созданные творческой фантазией, – легкая добыча для желающих упражняться в остроумии. Но в данном случае природа фантазии, необъяснимая странность этих фигур и правда бессмысленны. Их искажения не интерпретируют и не проясняют структуру изображаемого, они сугубо произвольны и непоследовательны («настоящая» рука – и грудь в виде параллелепипеда!); их эмоциональное воздействие на зрителя непродуманно и зачастую тоже оказывается противоречивым до комизма. А их символика настолько темна, что о ней и говорить не приходится. В конце концов начинаешь понимать, что внимание привлекают вовсе не искажения, а то, что любые части скульптуры могут содержать отсылки к любой форме жизни. И тогда, размышляя об этом, догадываешься, что́ здесь не так.
Мура часто хвалили за мастерство. И действительно, это необычайно чуткий мастер. Его ранние скульптуры – как фигуративные, так и абстрактные – сделаны в соответствии с принципом «верности материалу» и производят очень приятное впечатление. Они действительно великолепно раскрывают природу дерева или камня, из которого вырезаны; словом, качество исполнения здесь выше всяких похвал. Но художник должен сделать нечто большее, чем просто создать
Многие особенности произведений Мура подкрепляют эту точку зрения: так, они производят наибольшее впечатление, когда их рассматривают с очень близкого расстояния – настолько близкого, что уже невозможно сравнить данный объект с чем бы то ни было еще, поскольку скульптуры теряют масштаб, становятся миром в себе. Сказанное подтверждает и тот факт, что на рисунках Мур часто помещает свои скульптуры на некой голой, абстрактной плоскости. О том же говорит и часто упоминаемое сходство его работ с природными вещами: костями, стволами деревьев, выброшенными на берег корягами. Кроме того, рисунки Мура (в которых он несомненно озабочен «внешним» видением), по сути, весьма слабо связаны творческими нитями с его скульптурами.
Огромная популярность Мура, как и Грэхема Сазерленда, как мне кажется, во многом объясняется свойственной «высоколобым» интеллектуалам манерой проецировать свои чувства – плоды самоанализа или кризисов сознания – на некие вневременные, внеисторические природные процессы. В определенном смысле приятно затеряться в эонах, спрятаться в толще веков – это, наверное, столь же приятно, как предоставить решение всех мировых проблем «эволюции».
