Мы унаследовали романтический миф о гении и потому находим работы Леже «механистичными» и «лишенными индивидуальности». Мы ждем от близкого народу художника, что он будет рисовать так, как рисуют иллюстрации в низкопробных журналах, а поскольку он предпочитает иную стилистику, обвиняем его в «формализме». Мы ждем протеста от художника-социалиста и потому утверждаем, что в его творчестве «отсутствуют противоречия». (Противоречие на самом деле возникает между тем, что́ он изображает как возможное, и тем, что́ – как он прекрасно знает – существует в действительности.) Мы ждем от него «модернистского» искусства и потому упускаем из виду, что Леже часто бывает нежен, не изменяя при этом своей намеренно упрощенной манере. Мы привыкли к «доверительности» в искусстве и потому находим его эпический монументальный стиль «грубым» и «чрезмерно упрощенным».
Я хотел бы закончить этот очерк цитатой из самого Леже. Все сказанное выше было всего лишь неуклюжей попыткой прокомментировать следующие строки:
«Я уверен, что мы не гадаем на бобах: наши мечты очень близки к завтрашней реальности. Мы должны создать общество, в котором не будет безумия, – общество покоя и порядка, понимающее, как можно естественно существовать внутри Прекрасного, без протестов и романтизма, совершенно естественно. Мы идем к этому, мы должны приложить все усилия, чтобы достичь этой цели. Это религия более универсальная, чем все прочие, созданная из осязаемой, конкретной, чисто человеческой радости, свободная от беспокойного, чреватого разочарованиями мистицизма старых идеалов, которые медленно, день за днем, исчезают, расчищая место для нас, чтобы мы могли построить свою религию Будущего».
Вчера вечером человек, который подыскивал себе квартиру и расспрашивал меня о ценах на жилье, сказал, что умер Цадкин.
Однажды, когда мне было особенно тошно, Цадкин пригласил нас поужинать, чтобы поддержать и растормошить меня. Мы уселись за столик, сделали заказ, а потом он взял меня за руку и сказал: «Запомните: когда человек падает со скалы, он почти наверняка улыбается, пока не ударится о землю, потому что так велит ему его бес».
Надеюсь, что это верно и по отношению к нему самому.
Я не слишком хорошо его знал, но помню его очень живо.
Маленький человечек с седыми волосами, ясными проницательными глазами, в мешковатых серых фланелевых брюках. Самая удивительная вещь, сразу бросающаяся в глаза: он держит себя в чистоте. Эта фраза может показаться странной – он же не кот и не белка… Однако удивительное дело: стоит вам побыть в его обществе – и вы начинаете понимать, что в том или ином отношении многие не держат себя в чистоте. А Цадкин очень брезглив, и этим объясняется многое – и необыкновенный блеск его глаз, и то, что его загроможденная мастерская, где повсюду стоят головы неоконченных скульптур, выглядит как отдраенная до блеска палуба корабля; и то, что под печью и вокруг нее вы не найдете угольной пыли; и его белоснежные манжеты, прикрывающие руки ремесленника. Этим объясняются и некоторые его не заметные глазу свойства: его уверенность, скромный образ жизни, который его вполне устраивает, осторожность, с которой он говорит о своей «судьбе», и то, как он говорит о дереве, словно у дерева есть биография, столь же индивидуальная и столь же значимая, как его собственная.
Цадкин говорит почти не останавливаясь. О разных местах, друзьях, приключениях, о прожитой жизни. Однако, в отличие от чистых эгоцентриков, никогда не говорит о том, что он сам о себе думает. Рассказывая, он словно видит то, о чем идет речь, словно оно находится здесь же, на расстоянии вытянутой руки; словно это огонь, у которого он греется.
Некоторые вещи он рассказывает по многу раз. Такова, например, история о том, как он впервые приехал в Лондон в возрасте приблизительно семнадцати лет. Отец послал его в Сандерленд учиться английскому, по-видимому втайне надеясь, что сын забудет о своей мечте стать художником. Цадкин самостоятельно добрался из Сандерленда до Лондона и остался там, не имея ни денег, ни работы. После долгих скитаний он устроился в мастерскую по изготовлению резной мебели для церквей.
