Худшее свершилось уже в «Распятии» 1944 года, где присутствуют бинты и крики, так же как и стремление к идеалу боли. Но шеи заканчиваются ртами. Лица надо ртом нет. И черепа нет.
Впоследствии худшее начинает проявляться более тонко. Анатомия теперь остается нетронутой, а на полную неспособность человека к размышлению указывает то, что происходит вокруг него, и выражение его лица (или отсутствие всякого выражения). Стеклянные кубы, в которые художник помещает друзей или римского папу, напоминают те, что используются при изучении поведения животных. Реквизит – все эти перекладины, решетки, тросы – напоминает оборудование для клеток, в которых держат животных. Человек – несчастная обезьяна. Но если он знает об этом, он уже не обезьяна. Вот почему необходимо показать, что человек не может этого знать. Человек – несчастная обезьяна, и он не знает об этом. Не мозг, а способ восприятия позволяет различить эти два вида. Вот аксиома, на которой построено искусство Бэкона.
В начале 1950-х годов Бэкон как будто бы интересовался выражениями человеческих лиц. Однако, по его собственным словам, его привлекало не то, что они выражали. «На самом деле я хотел запечатлеть скорее крик, а не ужас. И если бы я действительно думал о том, что́ заставляет человека кричать, – об ужасе, порождающем крик, – то это сделало бы крики, которые я пытался запечатлеть, более убедительными. У меня они получались слишком абстрактными. А началось все с того, что я всегда интересовался движениями рта и формой рта и зубов. Если угодно, мне нравится вид раскрытого рта – его цвет и влажный блеск, и я мечтал когда-нибудь написать рот так, как Моне писал закат».
В портретах его друзей (например, в портрете Изабель Росторн или в некоторых новых автопортретах) можно увидеть выражение глаза, иногда даже двух глаз. Но присмотритесь повнимательнее к их выражению, попробуйте их прочесть. Ни один из них не выражает размышлений о себе. Глаза непонимающе глядят на то, что их окружает. Они не знают, что случилось, и их мучительное выражение происходит от незнания. Но что же случилось с ними? Все лицо, кроме глаз, искажено и искривлено несвойственным ему выражением – в действительности это вовсе не выражение лица (потому что за ним нет ничего, что требуется выразить), а событие, созданное случайностью в тайном сговоре с художником.
Однако не только случайностью. Сходство остается – и здесь Бэкон задействует все свое мастерство. Обычно сходство определяет характер, а характер в человеке неотделим от склада ума. Вот почему некоторые из его портретов, не имеющих аналогов в истории искусства, но никогда не трагических, так застревают в памяти. Мы видим характер как пустой слепок отсутствующего сознания. Опять-таки худшее уже случилось. Живой человек превратился в собственный безмозглый призрак.
В больших, многофигурных композициях отсутствие выражения на лице одного из персонажей соответствует полному отсутствию восприимчивости у других. Они словно непрерывно доказывают друг другу, что могут обходиться без выражения. Остаются только гримасы.
Бэконовский взгляд на абсурд не имеет ничего общего с экзистенциализмом, с произведениями такого художника, как Сэмюэль Беккет, для которого отчаяние – результат безответного вопрошания, мучительных попыток разоблачить язык условных, выхолощенных ответов. Бэкон ни о чем не спрашивает, ничего не разоблачает. Он принимает худшее как случившееся необратимо.
Отсутствие во взгляде Бэкона на природу человеческого каких-либо альтернатив получает отражение и в отсутствии какого-либо развития тематики во всем его творчестве. Прогресс этого художника на протяжении тридцати лет состоял только в развитии техники и в попытках более четко навести фокус на «худшее». Это ему удается, однако, глядя на постоянно повторяющиеся мотивы, все меньше веришь в «худшее». Вот в чем парадокс. Переходя из зала в зал, вы начинаете осознавать, что с «худшим», в общем, можно жить, что можно продолжать писать его снова и снова, что его можно превратить в более или менее элегантное искусство, поместить в бархатные или золотые рамы, что другие люди станут покупать это, чтобы повесить у себя в столовой. И начинаешь задумываться: а не шарлатан ли этот Бэкон? Однако нет, не шарлатан. Его верность собственной обсессии заставляет поверить, что заключенный в его творчестве парадокс порождает некую важную истину – хотя, скорей всего, вовсе не ту, которую бы ему хотелось донести.
