При жизни Бэкона его мировоззрение подпитывалось и постоянно отягощалось мелодраматическими историями из жизни весьма провинциального богемного круга, где никому не было ни малейшего дела до того, что происходит за его пределами. И все же… все же тот безжалостный мир, который Бэкон выдумал и который сам же пытался изгнать, как изгоняют демонов, оказался пророческим. Иногда случается так, что личная драма художника наперед, за несколько десятилетий, отражает кризис целой цивилизации. Каким образом? Загадочным.
Разве мир не всегда был безжалостным? В отличие от прошлого, сегодня безжалостность, возможно, распространяется еще более повсеместно и последовательно. Она не щадит ни самой планеты и никого из живущих на ней. Возведенная в абсолют безжалостность становится абстрактной: следуя исключительно логике выгоды (холодной, как морозильная камера), она грозит уничтожить как пережитки прошлого все прочие верования вместе с традиционной для них установкой встречать жестокость жизни с достоинством и некоторой надеждой.
Но вернемся к Бэкону. Что же открывают его работы? Он упрямо и настойчиво использует стилистические и тематические отсылки к некоторым художникам прошлого – таким как Веласкес, Микеланджело, Энгр или Ван Гог. Эта «преемственность» делает его подход еще более разрушительным. Ренессансная идеализация обнаженного человеческого тела, церковное обещание вечного спасения, классицистическая идея гражданского героизма или же присущая, например, Ван Гогу и другим людям XIX столетия пылкая вера в демократию в глазах Бэкона разорваны в клочья, совершенно бессильны перед безжалостностью. Бэкон подбирает ошметки и использует их как тампоны. Вот то, чего я не мог понять раньше, пока не пришло озарение.
Озарение, которое подтверждает мысль о том, что сегодня использовать традиционный словарь, которым манипулируют власть имущие и массмедиа, – значит всего лишь способствовать всеобщему блужданию во тьме и нравственному опустошению. Из этого вовсе не следует, что нужно молчать. Из этого следует, что нужно осмотрительнее выбирать голоса, к которым ты хочешь присоединить свой голос.
Период истории, в котором мы живем, может быть назван периодом Стены. Когда пала Берлинская стена, оказалось, что про запас имеются готовые планы по возведению других стен: бетонных, бюрократических, надзирающих, охранительных, расистских. Повсюду стены отделяют лишенных надежд бедняков от тех, кто вопреки всему надеется задержаться в прослойке относительно преуспевающих. Стены проходят через все сферы – от сельского хозяйства до здравоохранения. Есть они и в самых богатых и крупных городах мира. Стена – передовая линия того, что раньше, давно, называлось Классовой Войной.
По одну сторону от этой линии – все мыслимые средства вооружения, мечта о войне без жертв, массмедиа, культ изобилия, гигиена, многочисленные коды доступа к роскошной жизни. По другую – булыжники, нехватка продовольствия, междоусобицы, мстительное насилие, эпидемии, готовность умереть, непрерывная забота о выживании, когда каждый день не знаешь, удастся ли всем вместе дожить до следующего дня (или недели).
Выбор значения в сегодняшнем мире – это выбор одной из сторон, разделенных стеной. Стена проходит и внутри каждого из нас. Каковы бы ни были обстоятельства нашей жизни, мы вольны выбрать для себя, к кому из разделенных стеной нам прислушиваться. Это не стена между добром и злом: то и другое существует по обе ее стороны. Выбирать приходится между самоуважением и внутренним хаосом.
На стороне власть имущих – конформизм, подпитываемый страхом (на этой стороне никогда не забывают о Стене), и потоки слов, которые уже не имеют никакого значения. Эту немоту и пишет Бэкон. На другой стороне – многообразные, разрозненные, иногда исчезающие языки, чьи словари могут вдохнуть в жизнь смысл, – даже если (особенно если) этот смысл трагический.
Бэкон бесстрашно писал немоту, и, поступая так, не приближался ли он к людям по другую сторону стены́, для которых сте́ны – это всего лишь еще одно препятствие, одно из многих, которые нужно уметь обходить. Может быть…
