Было бы неверно объяснять этот феномен недобросовестностью профессионалов, ибо в определенном смысле все приведенные эпитеты верны. Неканонический опыт не может существовать в тех же культурных рамках, что и канонический. У него своя культура – культура исключения. Сама его природа требует – по отношению к превалирующему вкусу – такого выражения, которое может показаться непоследовательным, искаженным или нелепым. Как может неканонический опыт сохранить память об исключенности и в то же время остаться изысканным?
Учитывая это, можно сказать, что работы Майкла Кванна весьма примечательны по богатству и детализированности опыта, который они выражают. Каждая фигура, даже второстепенная, является портретом; здесь нет общих мест. (Несомненно, Кванн – рассказчик, поскольку у него есть особый дар наблюдателя: когда он смотрит на лицо человека, он чувствует его судьбу.) Каждый жест на его картинах подтвержден жизненным опытом: взгляните на карабкающихся по стене в «Массовом побеге», или на мальчика, поднимающего ведра на картине «Время завтракать», или на пару, идущую нам навстречу в «Зонтиках». Я пишу «пару», поскольку, хотя это и дети, они «взрослые» дети.
Присущая его творчеству двойственность возраста (на картинах Кванна взрослые часто превращаются в детей) коренится, как мне кажется, в его собственной жизни и, возможно, связана с тремя идеями: уличные дети рано взрослеют; к заключенным относятся как к наказанным детям; среди тех, кого закон считает виновным, многие невинны, хотя их невиновность так и не будет сформулирована. В этой невиновности-невинности нет ничего жалостливого или поэтического: это просто
Наконец, я хотел бы указать на еще одно свойство творчества Кванна, идущее не от специфического окружения, а универсальное: это ощутимое присутствие того, что нельзя увидеть. Каждая из его картин словно сцена, которую кто-то пристально изучал через окно, – сцена снаружи, увиденная из помещения, где находится наблюдатель, или интерьер, наблюдаемый снаружи. Так, конечно, можно рассматривать и любую живопись. Однако у Кванна вы осознаете, что «окно» встроено в некую потайную стену. На всем, что мы видим, лежит пугающий отпечаток того, что скрыто за пределами рамы. Подножие холма, к которому катятся люди. Самое страшное (Кванн говорит: «Лучше бы я этого не писал») – это тюремные ворота, скамья подсудимых, тюрьма Скрабз.[134] А вот таинственное место, откуда явились животные. Небо, в котором парит воздушный змей. Имманентность за каждым кирпичом (или внутри его?). Сад снаружи, для которого сделаны стоящие в комнате трехколесные велосипеды… Это книга, составленная из образов заключения – и из мечтаний о свободе.
Поэты, в отличие от других людей, хранят верность только в несчастье и бросают тех, у кого все хорошо.
Вот я здесь, в начале, где согласился быть, и не знаю, что делать. Рисунки, приводимые далее, будут рассказывают собственную историю и говорят сами за себя – прямо, не таясь, не скрывая своей наготы. Добавлять слова означало бы одеть их и тем самым отвлечь внимание от их естества. Скажу даже больше: добавлять слова – любые слова – значит рисковать превратить себя в цензора.
Любимого человека нельзя описать кому-то третьему. И не потому, что любовь слепа, а потому, что любящий открыл и показал нечто остающееся обычно скрытым. Любящие раздевают друг друга со страстью, и одно из главных обещаний физической страсти в том, что удастся обнажить также и душу: иногда это обещание исполняется, чаще нет. Но когда такое происходит, любовники открывают друг другу нечто скрытое от всего мира. Откровение может быть очень кратким, порой его тут же камуфлируют или берут назад, но важен сам факт, а откровения по своей природе непередаваемы никакими обычными языками мира. Отсюда одиночество любви.
Быть любимым – значит сорвать маску. Это выражение – «сорвать маску» – в обиходном употреблении подразумевает, что под маской таится нечто постыдное и маска нужна для того, чтобы «сделать хорошую мину». Когда любовь срывает с человека маску, смысл изменяется на противоположный: то, что спрятано за маской, привлекательнее для любящего (иногда даже благороднее), чем то, что притворно внушает нам маска. Нет любви без обнаженности.
