Когда Мэгги Хэмблинг увидела Генриетту лицом к лицу в феврале 1998 года (это была их не первая, но решающая встреча), Судьба положила три карты на стол лицом вниз. Первая карта указывала на Мэгги, которая будет рисовать Генриетту день за днем, пока та не умрет. Вторая предсказывала, что за несколько мгновений до смерти Генриетта попросит Мэгги: «Обними меня». И третья предвещала, что они полюбят друг друга.
Все так и вышло. История того, как и почему это произошло, рассказана бессмертными рисунками. Рассказана
Поглядите, как сформирован рот, как он выдается вперед, нависает, отступает, прячется в кончиках губ, открывается, чтобы показать язык, или смыкается. Пытаясь проследить такие вещи, постепенно возвращаешься к рождению этого рта; так же как, глядя на усмешку, показывающую зубы, и на то, как исчезают морщинки возле носа, начинаешь думать о смерти этого рта. Каждая черта на этом лице как бы застыла между памятью и ожиданием. Ничто на свете не дрожит так сложно, как живое человеческое лицо, оно колеблется, как волны, пересекающие море жизни, а рисующий – это наблюдатель, стоящий у кромки воды, так что ему открываются все берега жизни этого лица. И чем больше волны захлестывают рисунок, тем меньше в лице остается от маски. Действительно, есть рисунки – как некоторые из работ Мэгги или Рембрандта, – которые срывают маски. Ты не сожалеешь об этом сравнении? Нет.
Иногда, рисуя, я чувствую, что мои пальцы воспринимают яснее или тоньше, чем глаза, и уж точно яснее, чем мой разум. Сказав «палец», говоришь – «кисть руки», сказав «кисть руки» – говоришь «рука», сказав «рука» – говоришь «плечо». В лучшие моменты человек рисует всем телом, не исключая гениталий. Однако вернемся от руки к пальцам.
Ее пальцы касаются бумаги палочкой угля, или графитовым карандашом, или резинкой. Но разве это все, что они делают? Разве они при этом не касаются также и лица, носа, волос, глаз, так что немного закрывают уголки рта? Каково отношение между рисованием и поглаживанием, между стиранием и лаской?
Я не знаю точного ответа, но я чувствую здесь тайну. И она связана с другой тайной: почему-то этот цикл рисунков, фиксирующий последние дни богемной пьянчужки, заставляет меня думать об ангелах. В Прадо есть картина Антонелло да Мессины «Пьета». Сползающее вниз тело мертвого Христа в руках хрупкого ангела. Ангел держит тело так же, как эти рисунки держат Генриетту. Однако, указав на это, давайте сразу обозначим различие двух ситуаций. На большинстве рисунков Мэгги Генриетта далеко еще не умерла, на некоторых она действует очень активно, отдаваясь, требуя обещаний, выпрашивая или предлагая утешение. Эти рисунки – часть любовной истории. (Их можно даже считать любовными письмами, написанными ими обеими.) Но о чем на самом деле говорят любовные истории? Не обращайтесь за ответом к мыльным операм, поищите его в себе. Не бывает одинаковых любовных историй, но каждая как-то связана с желанием и жалостью. В том, что называют притяжением, всегда вписан скрытый пункт об утешении – утешении предлагаемом и получаемом. Сейчас я думаю не о чувстве жалости, тесно связанном с идеей милости: я думаю о жалости как о составной части, а может, и об основе иных чувств и страстей. Или, говоря проще, нет любви без жалости, и чем больше мы стареем, тем яснее становится эта истина. Мэгги и Генриетта это знали.
Эти рисунки напоминают нам о том, что и в физической близости, и в проявлении жалости прикосновение столь же важно, как в рисунке.
И последнее наблюдение: только на тех десяти рисунках, которые Мэгги сделала в морге или нарисовала, глядя в гроб, не видно никаких подчисток. Мертвых мы касаемся иначе. На последних рисунках, сделанных по памяти, ласка появляется снова.
Лиана, я не хочу трактовать твои картины для третьих лиц: эти полотна независимы и свободны, а интерпретировать их для кого-то еще – значит посягать на их свободу. Я не имею в виду, что они неясны для восприятия, их можно толковать как угодно. (Главное их свойство – точность, и чуть ниже я попытаюсь сказать об этой точности.) Более того, слово «трактовать» само по себе неверное: как будто картины – это высказывания на иностранном языке, а это неправда. Они написаны на хорошо знакомом языке, хотя иногда и говорят о неназываемом, – как музыка.
