Портреты (сборник) полностью

Мне нравится, что у них нет названий: каждый зритель волен сам подобрать для них подходящие имена – условные, как прозвища, чтобы легче было их идентифицировать. Их подлинные названия вложены в процесс творчества.

Это образы, требующие, чтобы на них смотрели, при всей их сдержанности и скрытности. Они требуют, чтобы на них смотрели, поскольку зритель немедленно начинает понимать, что написанный свет, свет в них, падает на нечто действительно существующее. Свет в них делает подлинным все остальное. Вот почему, несмотря на всю их таинственность, они прославляют материю.

Всю свою жизнь ты наблюдала, как свет касается вещей, и этот опыт рассматривания ощущается здесь, на твоих картинах. Ты слышала шумы, которые производит свет, пересекая поверхности или оседая на них. Множество разных поверхностей. Ты знаешь, что свет иногда подобен гребенке, а иногда – металлическому напильнику, или молотку, или губам – все зависит от его источника и характера поверхности, которой он касается.

Подлинность этих картин в том, как написанный свет касается того, что написано. Это то, что делает их неопровержимыми.

Но что же написано, что там? Это образы прошлого; они вызывают прошлое, как иногда происходит на картинах Ватто, здесь есть некоторое сходство с его палитрой. Но твои картины – не о представлениях, не об ушедших актерах; они о том, что остается. И потому они сообщают нечто новое о памяти.

Прошлое обычно рассматривается как темпоральная категория: линейное время состоит из прошлого, настоящего и будущего. Никто не задумывается о пространстве прошлого или о прошлом как категории пространственной. Это, разумеется, не то же, что думать о месте, связанном с прошлым, – готическом соборе или археологическом раскопе.

Ты показываешь другое – прошлое, у которого есть собственное пространство сейчас, которое совсем не похоже на пространство настоящего, и ты предлагаешь нам примеры принадлежащего прошлому пространства – каждое твое полотно представляет собой его вариант. Ты показываешь, как мы носим прошлое, словно одежду, или, точнее говоря, как настоящее надевает прошлое на голое тело. Мне кажется, что исходный пункт твоей живописи – это всегда две соприкасающиеся поверхности: кожа настоящего и одеяние прошлого.

Тут приходит на ум льняное полотно – со всеми ассоциациями: стиркой, глажкой, отбеливанием, складыванием, с его запахом, который отличается от запаха хлопка, шерсти или шелка. Лен никогда не облегает тело, он всегда дает дышать, сохраняя воздушный зазор между собой и прикасающимся к нему телом – даже когда тело на нем лежит.

Благодаря этому воздушному зазору прошлое, наполняющее полотно, шепчется с кожей. (Нет ничего удивительного в том, что лучшие холсты для живописи всегда содержат льняные волокна.) Ты, как художник, следуешь за этими шепотами, и если мы последуем за тобой, то тоже начнем открывать для себя пространство, топографию прошлого. Топографию, где вместо расстояний более или менее прозрачные слои, где нет горизонта, а есть только Происхождение, где дороги и тропинки неизменно накладываются, как в сложенном льняном полотне, чтобы превратиться в палимпсесты.

Твои картины – это бессловесные рассказы. Это выражение может показаться странным. Разве бывает повествование без слов? Собаки знают об этом лучше нас, и я, как рассказчик, тоже знаю, что истории начинаются бессловесно. У каждой своя форма, колорит, запах, температура, ворсинки, глаза, а главное – пальцы, которыми они прикасаются, – и все это уже существует, отчетливо и неповторимо, еще раньше, чем произносится хотя бы одно слово. Слова не порождают рассказы, а завершают их.

В пространстве прошлого, которым ты полноправно владеешь как художник, цвета часто плывут, как звуки, и секрет этого пространства близок – разве нет? – к тайне акустики. Как бы там ни было, я не могу смотреть на твои картины и не слышать их.

Большинство читателей «Гардиан» знакомы с работами Питера Кеннарда, поскольку они постоянно появляются на страницах этой газеты и всегда производят неизгладимое впечатление. Они не содержат слов, но прочно врезаются в память. Две выставки и альбом, в котором собраны фотомонтажи, сделанные художником за двадцать лет, дают хорошую возможность поразмышлять о том, почему его творчество нельзя игнорировать. Я специально написал это в отрицательной форме (вместо «почему его творчество производит столь сильное впечатление»): ведь все, что он говорит, – немодно, неприятно и повторяется с маниакальной настойчивостью. Я бы сказал, что его произведения чисты, если бы само это слово не потемнело от грязи, как соленая примочка на ране.