Хочу спросить тебя об одной вещи, которая не дает мне покоя. После того как человек умирает естественной смертью (в отличие от противоестественной, убийства или смерти от голода), сначала наступает шок, если покойный не болел в течение долгого времени, затем огромное чувство утраты, особенно если он был молод:
а затем следует боль, которая обещает остаться с тобой навсегда. Однако вместе с болью тайком приходит и нечто иное, вроде шутки, но не шутка. (Хуан любил пошутить.) Нечто галлюцинаторное, как взмах платком, которым иллюзионист завершает трюк, какая-то легкость, совершенно противоположная тому, что человек чувствует. Ты понимаешь, о чем я говорю? Что представляет собой эта легкость – проявление нашего легкомыслия или получение новых указаний свыше?
Через пять минут после того, как я спросил тебя об этом, я получил факс от своего сына Ива. Там было несколько строчек, которые он только что написал в память о Хуане:
Я вовсе не уверен в том, что действительно видел Назыма Хикмета. Я готов поклясться, что это было, но не могу предъявить никаких доказательств. Думаю, это было в Лондоне в 1954 году. За четыре года до этого Хикмета выпустили из тюрьмы, через девять лет он умер. Он произносил речь на политическом митинге на площади Ред-Лайонз-сквер. Сказал несколько слов, потом читал стихи. Некоторые – по-английски, другие – по-турецки. Голос у него был сильный, спокойный, неповторимый, очень музыкальный. При этом казалось, что голос исходит не из горла – или, по крайней мере, не из его горла в данный момент. У него словно было спрятано радио в груди, и он включал и выключал приемник своими большими, чуть дрожащими руками. Я плохо описываю это: трудно передать его живое присутствие и искренность. В одной из поэм он рассказывает, как шесть человек в Турции слушают в начале 1940-х годов симфонию Шостаковича по радио. Трое из этих шестерых находятся, как и он сам, в тюрьме. Симфонию транслируют в прямом эфире – ее как раз в этот момент играют в Москве, за несколько тысяч километров. Когда я слушал, как он читает свои стихи на Ред-Лайонз-сквер, у меня создавалось впечатление, будто его слова тоже доносятся с другого конца света. Не потому, что их было трудно понимать (отнюдь нет), и не потому, что они казались невнятными или безжизненными (наоборот, в них чувствовалась сила и способность преодолеть время), а потому, что они произносились ради победы над расстояниями, ради того, чтобы преодолеть бесконечное разобщение людей. Когда в них говорилось «здесь», это
Даже когда он просто сидел на возвышении, прежде чем подняться и заговорить, было видно, что это необыкновенно крупный и высокий человек. Не случайно он получил прозвище «Великан с голубыми глазами». Когда он встал, показалось, что он, кроме того, еще и очень легок – настолько, что мог подняться в воздух и улететь.
Возможно, я никогда не видел его: вряд ли на митинге, организованном в Лондоне международным движением в защиту мира, Хикмета стали бы привязывать к трибуне несколькими тросами, чтобы он не улетел. Но так отпечаталось в моей памяти. Его слова, произнесенные, взмывали в небо (митинг проходил на улице), и его тело словно бы следовало за словами, когда они поднимались все выше и выше над площадью и над искрами когда-то ходивших здесь трамваев, линия которых была закрыта за три или четыре года до этого на Теобальд-роуд.
