Теперь, приблизившись к нему, я смог разглядеть выражение его лица. Это было лицо человека городского, повидавшего мир, многоопытного, но не потерявшего способность чувствовать и удивляться. В нем не было и намека на «лощеность». И, учитывая место, где мы встретились, легко было догадаться, что передо мной художник: об этом говорили в том числе и выпачканные тушью руки. Однако, встретив его в другом месте, я, вероятно, принял бы его за садовника или сторожа парка. Он явно привык со всем справляться самостоятельно и никогда в жизни не имел секретаря. Я внимательно изучил его внешность: нос большой, из ноздрей торчат волосы, рот полный, но хорошо очерченный, лысина от лба до затылка и сильно выступающий вперед подбородок. Держится очень прямо.
Я спросил, как его зовут, он ответил – и я понял, что слышал это имя. В памяти всплыл альбом с антифашистскими военными рисунками, опубликованными лет семь-восемь тому назад. Эти рисунки тогда поразили меня, поскольку, в отличие от большинства им подобных, не были экспрессионистскими. Если с тех пор я иногда и вспоминал о художнике, то считал, что он давно уехал из Англии и вернулся на континент. Впоследствии, если мне доводилось упоминать его имя в присутствии людей из мира искусства, многие смотрели на меня озадаченно. О нем знали разве что только в нескольких разрозненных маргинальных группах: пара-тройка левых интеллектуалов, берлинские иммигранты, сотрудники венгерского посольства и молодые художники, с которыми он был знаком лично, а также, надо полагать, МИ-5.
* * *Гениальность Гойи-графика заключается в его способности откликаться на текущие события. Я не имею в виду, что его работы не выходят за рамки репортажа, – вовсе нет. Однако он в гораздо большей степени интересовался событиями, чем состоянием умов. Каждая из его работ кажется уникальной не из-за стиля, а из-за происшествия, которое комментирует. И в то же время эти происшествия ведут от одного к другому, так что их эффект оказывается кумулятивным – почти как в последовательности кинокадров.
И в самом деле, способ видения, присущий Гойе, можно попробовать описать как по сути театральный. Не в уничижительном смысле слова, а в том смысле, что он постоянно думал, как использовать действие, чтобы ярче воплотить характер или ситуацию. Его композиции театральны. Его работы всегда предполагают встречу, столкновение. Фигуры не собраны вокруг какого-то естественного центра, они как бы сходятся из-за кулис. И воздействие его полотен тоже имеет драматическую природу. Зритель не анализирует процесс создания зрительного образа, стоящий за той или иной гравюрой Гойи, он просто подчиняется кульминационному эффекту.
