Обычно Ватто рисовал мелом – красным или черным. Мягкость этого инструмента позволяла достичь ощущения нежного волнообразного движения, которое очень характерно для его рисунка. Лучше любого другого художника Ватто умел передать, как ниспадает шелк – и как на ниспадающий шелк падает свет. Его лодки движутся по волнующемуся морю, и свет вспыхивает и гаснет на их корпусах все в том же волнообразном ритме. Его наброски животных полны характерной для их движений плавности. Во всем есть это приливное движение, медленное и постепенное: поглядите на шерстку его кошек, на детские волосы, на изгибы раковин, на ниспадающую складками накидку, на спираль из трех гротескных лиц, на мягкую, как речная излучина, фигуру обнаженной, опускающейся на пол, или же на раструбные складки персидского халата. Все течет… Но в этом течении Ватто расставляет свои акценты, свои знаки определенности, неподвластные потоку. Такие знаки заставляют щеку чуть повернуться, большой палец – слушаться запястья, женскую грудь – давить на руку, глаз – прочно сидеть в глазной впадине, дверной проем – открывать пространство за ним, накидку – обрамлять голову. Такие знаки вклиниваются в каждый рисунок, как разрезы в шелке, сквозь которые проступает анатомия, скрытая за блестящей поверхностью.
Накидка переживет ту женщину, чью голову она покрывает. Линия ее рта неуловима, как птица. Но глубокая тень справа и слева от шеи придает голове определенность, конкретность, подвижность, энергию и, следовательно, наполняет жизнью. Именно темные, акцентированные линии наделяют фигуры и формы подлинной жизнью, на мгновение фиксируя общую текучесть рисунка.
Если перейти на другой уровень, человеческое сознание и есть такая мгновенная остановка в естественном ритме рождения и смерти. И сходным образом Ватто, сознающий смертность человека, но далекий от нездорового интереса к смерти, обостряет у зрителя чувство жизни.
<p>20. Франсиско де Гойя</p><p>(1746–1828)</p>Кто-то из студентов спросил меня, в каком веке я хотел бы быть художником. Я ответил: в нашем. И это единственно возможный ответ. Если вам надо заботиться о своей матери, вы не будете рассуждать о том, что хорошо было бы иметь другую мать.
Я впервые встретил Яноша[67]примерно за два года до того, как он начал вести свой дневник, – в Национальной галерее. (Удивительно, как много всего начинается и заканчивается в этом месте для тех, кто одержим искусством.) Мы оба рассматривали портрет доньи Исабель работы Гойи, когда к нам присоединилась студентка-искусствовед. У девушки были распущенные волосы – время от времени она откидывала их назад резким движением головы. Ее узкая черная юбка (джинсы тогда еще не вошли в моду) покроем напоминала обвязанное вокруг бедер полотенце и, казалось, в любой момент могла свалиться. Однако девушку это ничуть не беспокоило. Она стояла перед картиной, слегка отклонившись назад, подбоченившись – невольно вторя позе доньи Исабель. Я заметил, что Янош – высокий мужчина в длинном черном пальто – смотрит то на девушку, то на картину и это сопоставление явно его забавляет. Не переставая улыбаться, он взглянул на меня. Его глаза в сетке морщин были удивительно лучисты. На вид я дал бы ему бодрые шестьдесят. Я улыбнулся в ответ. Когда девушка направилась в другой зал, мы вместе подошли к Гойе.
– Живая или бессмертная, – произнес он глубоким голосом с явным иностранным акцентом. – Трудный выбор!
