В голове у Валерии начинало кружиться. Она заметила, что продолжает стоять с чашками остывающего чая в руках, которые так и не поставила на стол. 'Кто заставляет меня слушать все это? — думала Валерия. — Кто заставляет Наденьку говорить? Вот она снова кричит, и рот у нее большой и черный. Она может проглотить этим ртом не только конфеты, но и меня, и маму, и гостей. Как бы сказать ей, что нужно делать рот немножко поменьше? А то очень страшно'.
— Наденька, — сказала она тихо, — заткнись.
Как только Валерия произнесла это слово, наступила оглушительная тишина. Слышно было тиканье часов и легкое жужжанье невыключенного проигрывателя.
— Валерия! — закричала Инга таким голосом, что все вздрогнули.
Валерия поймала ее взгляд, глубокий и черный, как адово дно, и на мгновенье ей почудилось, что это не ее мать. С ужасающим треском, которого никто не ожидал, налетев затылком на край табуретки, Валерия грохнулась на пол.
***
Она очнулась уже на диване. Вокруг стояла все та же тишина и Рая с Зоей. Слышны были сдавленные всхлипывания Наденьки. Валерия почувствовала на себе что-то мокрое, — это чай из опрокинутых чашек при падении намочил одежду. Она потрогала рукой свои поджатые колени. 'Хорошо, что он был несладкий', - подумала Валерия. Липкое она ненавидела.
— Господи, мое ты дитё! — всплеснула руками Раиса. — Слава богу! Мы уж не знали, что и думать.
Валерия покосилась на мать. Странно, но Инга почти никак не проявила своего беспокойства. Она лишь взглянула на дочь, как бы удостоверяясь, что та жива, и продолжила утешать плачущую подругу.
— Вот уже отродье, прости господи, — сказала Зоя в кулак и покосилась при этом на Наденьку, — напугала дитё до смерти.
— Дрянь баба, — шепотом поддержала Рая.
— Ну, знаете… — Наденька подскочила с кресла и, несмотря на протест удерживающей ее Инги, бросилась в прихожую. Словом, поразившим ее до глубины души, было не 'отродье' и не 'дрянь', а именно 'баба'. — Вот как… — голос ее дрожал, — вот как вы, значит… Одна психопатка в обморок падает, другие… — Наденька не выдержала и зарыдала вголос. — Чтобы я еще когда-нибудь в этот дом… — слышалось сквозь слезы, — да ноги моей не будет! — она наконец-то попала руками в рукава пальто.
— Иди-иди, придурошная! — крикнула ей вслед Рая.
— Не держи ее, Инга, — вторила ей Зоя, — Пусть идет.
Наденька ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
Но это был еще не конец вечера. Как будто почувствовав развязку и то, что уже можно приходить за пустыми бутылками, явилась горбатая Ольга.
— А, Олечка, — засуетилась Инга, которая была уже на грани истерики, — я сейчас, сейчас, — она начала доставать пустые бутылки из-под стола, — Выпьешь с нами, Олечка?
Ольга считалась санитаром двора. Несмотря на свой горб и неуклюжесть это была чрезвычайно подвижная и деятельная женщина. Маленькая, с лицом доброй обезьянки, с утра она уже мела лестницу. Потом переходила на подъездное крыльцо и прилегающую территорию. Она тщательно заметала опавшие листья или, смотря по сезону, сухую асфальтную пыль, взбрызгивая ее водой из бутылки. Зимой откидывала снег и сбивала лед маленькой угольной лопаткой. Крупный мусор: пустые пачки от сигарет, обертки от мороженого, брошенные детьми, и прочую дребедень она не выбрасывала, а собирала в большое ржавое ведро и использовала потом для растопки. Управившись с уборкой, Ольга садилась на лавочку, но не просто так, а чтобы покормить своих семерых кошек. Трое из них жили у нее в квартире, а четверо были приходящие, но разницы между ними она не делала. Кошек звали: Мулька, Гулька, Люлька, Тюлька и так далее по алфавиту. Имена эти, для человеческого уха звучащие почти одинаково, Ольга выговаривала каждое на свой манер.
Губы и вся нижняя часть ее лица были раздуты и выдвинуты вперед; лоб же — низкий и покатый — был столь мал, что казалось, волосы начинают расти прямо от бровей. Природная ли чернота окрасила ее волосы или особого состава краска, но только никто и никогда не видел в ее курчавой голове ни единой седой волосинки. В любое время года на Ольге было надето несколько слоев одежды. Даже летом, когда она выходила мести двор в сандалиях, на ней были хлопчатобумажные колготки, шерстяные носки, гамаши со штрипками и байковые рейтузы до колен. Сейчас же, войдя к Инге, она была одета по-домашнему: сарафан, две кофты, теплая вязаная жилетка и поверх всего этого старая истертая шуба. Рукава шубы для удобства были отрезаны по локоть.
Ольга долго отказывалась, но все же выпила пятьдесят грамм. Опрокинув в себя рюмку, она прикрыла сухие коричневые веки, и лицо ее, лишенное человеческого взгляда, стало отталкивающе-животным. Когда она открыла глаза — все снова увидели Ольгу. Инга набивала пустыми бутылками ее большую целлюлозную сумку.
