Валерия наблюдала за всем этим с дивана. Она удивилась, заметив, что Ольга, выпив водки, вдруг начала жеманиться и как будто даже кокетничать. Перед тем, как ей уйти, мать собрала со стола остатки рыбы, несколько кусочков хлеба, половину куриного окорочка и завязала все это в узелок. Узелок положила в целлофановый пакетик, — Инга всегда была педантична в деле упаковывания продуктов, — пакетик крепко-накрепко закрутила вверху простым жгутом, жгут обмотала еще раз вокруг пакетика и обернула все это чистым вафельным полотенцем.
— Отнеси Темирбаеву из двадцать пятой, — сказала она Ольге, тайком от своих подруг протягивая ей сверток. — Пожалуйста.
Ольга понимающе кивнула.
Раиса Павловна и Зоя Герасимовна, не в силах сдерживать подступившую дремоту, осоловело таращились друг на друга. Но, заслышав Ингин голос, они, как по команде, проснулись.
— Темирбаев? Это которого собаки погрызли? — спросила Рая делая вид, что совсем не спала.
— Какие собаки, его хулиганы избили, — ответила Зоя.
— Ой, мать моя… за что ж этого бедолагу?
— Вроде, пенсию хотели отнять.
— И куда милиция смотрит…
— А… что милиция. Сейчас милиции вот этого дай — Зоя сделала жест пальцами. — Вот раньше, помню, была милиция, дружинники ходили, алкашей гоняли. А сейчас…
— За сейчас не говори… Раньше-то колбаса по два восемьдесят какая была, м-м! Возьмешь грамм четыреста, наешься так наешься. Не эта бумага.
— Добро бы бумага, а то ведь гадость всякую суют, сволочи…
Это было последнее, что слышала Валерия, проваливаясь в глубокий, как беспамятство, сон.
***
На следующее утро мать и дочь поменялись местами: Валерия лежала с обернутой влажным полотенцем головой, а Инга суетилась по кухне. Чувствовала она себя на удивление хорошо.
— Ну что, болит? — спрашивала она, заглядывая к дочери через каждых пять минут.
— Нет, — отвечала Валерия.
— А не кружится, не тошнит?
— Не тошнит.
Инга присела на диван.
— Может, все-таки сходим в больницу?
— Ну хватит уже! Еще немного полежу и встану.
— Дай я пощупаю…
С мученическим видом Валерия позволила матери ощупать свой затылок. Мучение происходило не от головной боли, а от ненужной, по ее мнению, суеты. Второе собеседование было безнадежно упущено, поэтому во всяких примочках и припарках уже не было смысла.
— Кажется… — произнесла Инга с легким испугом, — кажется, раньше у тебя форма головы другая была…
— Ну конечно, другая. Когда падают, мам, и бьются головой, всегда появляются шишки, ты не знала?
— Но не такого размера.
Валерия резко отдернула голову и тут же поморщилась от боли.
— Ты не волнуйся…
— Я не волнуюсь! — сказала Валерия, волнуясь от этих слов еще больше. — Я просто объясняю тебе, что ничего страшного.
— Да уж… Почему ты упала?
— Я что, доктор? Плохо стало.
— Может, ты беременная? — осторожно спросила Инга.
— Мама!!!
Инга сочла за лучшее прекратить всякие расспросы.
Она сидела, заботливо глядя на дочь, но постепенно взгляд ее начинал выскальзывать из действительности. Еще секунду назад он покоился на лице Валерии, а теперь уже был где-то… Где-то очень далеко. На другой планете, а может быть, и дальше.
— Это была не Ольга? — спросила Инга тихо.
— Мам, какая разница?
— Ну, если какая разница, тогда скажи.
Помолчав с минуту, Валерия ответила:
— Это был Вощенко.
— И что ты ему сказала?
— Чтобы убирался.
— Так и сказала?
— Так и сказала.
Неожиданно Инга рассмеялась.
— Мам, это ничего, что я его так?
— Ничего, — мечтательно улыбаясь, ответила Инга.
— Мам, зачем ты столько пьешь? — хмуро спросила Валерия. — И зачем ты с ними дружишь?
— Доченька, — Инга вздохнула, — это наш круг.
— Наш?!
— Ну мой, мой.
— Чем такой круг, так лучше никакого.
— Что ж мне теперь, от людей бегать?
— По-твоему, это люди?
— Лерочка… не надо так говорить. Они хорошие, только несчастные очень.
— Бе-е-едные, несча-а-астные, — проблеяла Валерия. — Пьют, жрут и ржут!
— Это все вид, Лерочка, это все один только вид.
— И у Наденьки вид?
Инга задумалась, помолчала.
— У нее трудная жизнь. Пока ты еще молода, у тебя есть выбор. Но чем старше ты становишься, тем круг все уже и уже… и вот уже нет никого.
— Мам, а правда, что после сорока жить не стоит?
Инга с грустью взглянула на дочь и ничего не ответила.
— А после двадцати шести?
— Господи! Ты бог знает что придумаешь.
— Но ты же сама говорила…
— Ты меня, доченька, не слушай. У тебя жизнь другая будет… — на секунду Инга замерла, — у тебя все будет хорошо.
Она взглянула в окно на ясную тихую погоду, что замерла вместе с ней. Каждый скрученный листик, который оставался еще на дереве, каждое рваное облачко и просвет между ними в сероватом осеннем небе шептали ей о жизни — о жизни простой и желанной — о жизни, которой нельзя надышаться и напиться всласть. 'Разве это справедливо, что мне пятьдесят шесть лет? — подумала Инга, — ведь я еще и не жила'.
5. Воровство
