Первый день припоминался смутно. Во-первых, Даша. Для нее был снят люкс с огромной двуспальной кроватью и окнами, выходящими на лес. В машине он успел только коротко переговорить с ней о предстоящей конференции. Хотел заговорить о главном, да слова не шли с языка. Когда все собрались в ресторане отмечать, так сказать, прибытие, Даша демонстративно села в самом конце стола, устроенного буквой 'П', между Сальниковым и Овечкой. Что было, в общем-то, не так удивительно, учитывая ее скромную должность — но она села СПИНОЙ к НЕМУ. Генеральный и прочие директора расселись в 'президиуме', и с полчаса Юлдасов слушал их деревянные речи и выспренные тосты, после чего выпил водки и расслабился. Дальнейшее трезвое пребывание в этом словоблудии лишало его всяких моральных сил. Президиум, восприняв его жест как сигнал к тому, что пьянка началась, не затруднил себя ожиданием. Тут уж речи полились живей и стали походить на общечеловеческие, тосты заиграли двусмысленностью, переходя местами во фривольные, но еще не скабрезные анекдоты.
В середине вечера народ опьянел, подобрел, опростился, начал хаотично перемещаться по залу, рассредоточился за столами не по должностям, а по интересам, и наступила, наконец, непринужденная, дружеская атмосфера.
Позвали музыкантов. Две девочки и один мальчик выделывали коленца на своих скрипках, и из всех присутствующих одни оставались еще трезвыми и помнили, зачем они сюда пришли. Видя такую расслабленность подчиненных и сам подавая пример, Юлдасов заказал себе кальян, который и водрузили перед самым его лицом на покрытый белоснежной скатертью стол. Это было немного неудобно, потому что кальян загораживал от него половину пространства, но к тому времени Юлдасов уже пребывал в своем особенном, теплом и понятном только ему одному мирке, который с этим пространством соприкасался лишь символически.
Мальчик со скрипкой подошел к нему и стал наигрывать удивительный пассаж. Юлдасову захотелось плакать. 'Зачем он так играет'? — думал Юлдасов, крепясь и оглядывая черный фрак, маленькую черную жилетку и белоснежную манишку музыканта. Он достал несколько купюр, неловкими пальцами рассыпал их по столу, откуда они уже исчезли сами, как будто испарились. И мальчик, и деньги — все тонуло в туманной дымке, все качалось; мир выгибался, растягивался, предметы и лица приобретали несвойственные им пропорции.
Юлдасов отодвинул кальян и уставился в зал. До того, как мысли его были заняты мальчиком, деньгами, сидящим рядом человеком с карточкой 'генеральный директор', он чувствовал себя хорошо, во всяком случае, сносно. Он чувствовал себя человеком, имеющим твердую опору под ногами, в окружении искаженных, но реально существующих предметов. Когда же он позволил своему взгляду не задерживаться на лицах и вещах и отпустил его, с ним произошло невероятное — Юлдасов вдруг полетел. Он летел не так уж медленно, по направления строго вверх, со скоростью быстро поднимающегося лифта. Он летел и летел до тех пор, пока вокруг него не сгустилось безвоздушное пространство, и он не стал задыхаться. Потом началось резкое падение. Скорость была вдвое выше прежней, и это доставило ему опасное наслаждение. Чем ниже он опускался, тем сильней захватывал его момент падения, и тем яростней стучало в голове. Так повторилось несколько раз, после чего Юлдасов, насильно вырвав себя из этого сладкого марева, встал из-за стола и пошел проветриться. Лицо его, застывшее в улыбке, выражало полную погруженность в мир идей и ничего общего с этим бренным миром не имеющее. Чубчик на голове сам собою взбился в высокий кок, как бы подтверждая этим, что хозяин его только что вернулся из полета с огромной высоты и на нешуточной скорости.
Из зала на улицу долетали звуки скрипки, которые вносили в его экстаз ноту боли. Странно — музыка была веселая, но чем ярче была ее веселость, тем ощутимей становилась боль. Он дышал прохладным воздухом.
Вот уже скрипка переменила свой голос. Теперь он был нежным и чуть-чуть грустным — таким бывает в самом раннем детстве голос у мамы. 'Зачем он так играет'? — снова подумал Юлдасов, ощущая в своем сердце уже не боль, а давящую тяжесть.
Через несколько минут он вернулся к обществу: красные лица, фигуры, шатающиеся из одного конца зала в другой, разговор всех сразу, и этот мальчик, стоящий одиноко в своем фрачке. Фрачок, жилетка, приглаженные воском волосы и огромность этого зала — все делало его похожим на маленькую статуэтку. Крохотная скрипка, зажатая под подбородком, белое разрумянившееся личико и ясный взгляд — зачем они здесь?
