Я вытянула шею и посмотрела через ее плечо. Мои ноздри наполнились частичками пудры, которую Садык каждое утро помогает наносить прабабушке на лицо. Очень знакомый аромат – и в то же время очень странный, запах далеких времен. Этим он похож на запах из ящиков стола, оклеенных бумагой с цветочным рисунком, – в той комнате, где спит папа. Эта комната когда-то принадлежала моему прадеду, профессору математики. Тому самому, что обнимал свою дочь Сюхейлу и читал вместе с ней книгу на фотографии, которую отшвырнула прабабушка. Он умер, когда Сюхейле было пятнадцать лет. Я это знаю из сбивчивых рассказов Садыка. Сюхейла очень тосковала по отцу. Едва окончив лицей, она вышла замуж за богатого бизнесмена по имени Терджан Булут. Это мой дед, отец тети Нур и папы. Терджан Булут с тех пор еще больше разбогател, но нами не интересуется. После того как Сюхейла умерла от инфаркта, он женился на молоденькой, младше папы, девушке, с которой познакомился в Таиланде. Папа и тетя Нур с ним больше не общаются. Ну и я, естественно, с ним не знакома. Знаю его только по рассказам папы и тети.
Теперь мы смотрим на другую фотографию. Ширин Сака в парижском кафе. Круглый столик, чашечка кофе, круассан. У молодой Ширин короткие волосы, уложенные холодной волной. Губы накрашены темной помадой. Шляпка лежит на столе. День, должно быть, зимний – Ширин одета в светлое пальто. Сидит, закинув ногу на ногу. Худенькие лодыжки плотно оплетены ремешками остроносых туфель. Картину замечательно дополнила бы длинная сигарета с мундштуком, но, насколько я знаю, бабуля никогда не курила. Несмотря на всю свою богемную жизнь. Несмотря на то, что позировала обнаженной в академии художеств. Кто знает, может быть, она в то утро встала с постели, в которой спала с Сартром, и пошла в кафе?
– Ну ты и красотка, Ширин! Наверняка все мужчины были в тебя влюблены!
Улыбнувшись, я толкнула ее сморщенный локоть своим. Бабуля осталась серьезной. Выудила из коробки другую фотокарточку и протянула мне. Маленькая, темная, коричневатая. Края обтрепанные. Снято в студии. Несколько детей, посередине – женщина. Я внимательно вгляделась в лица, пытаясь понять, кто здесь Ширин.
– Эта женщина – твоя мама? – Нет ответа. – А это твои братья и сестры? Ты здесь где? Тут так много детей. Сколько их было в твоей семье?
Прабабушка сунула мне новую фотографию, тоже с обтрепанными краями, темную, коричневатого оттенка. Опять снято в студии. Мужчина. Один.
– Смотри хорошенько! Посмотрела?
Да, посмотрела. А в чем дело? Что происходит? Отчего такое волнение? Мужчина оперся локтями о высокий столик, голову повернул немного вбок. Длинные тонкие усы. Элегантный костюм. Э! До чего же он на папу похож! Та же вытянутая худощавая фигура. Во всем облике сквозит какая-то обида. Мир ему что-то задолжал. Что? Не знаю. Может быть, прабабушка знает. Ну в точности папа!
– Это твой муж, Ширин? Профессор математики Халит-бей? Или нет?
В ответ молчание. Я взглянула на обратную сторону карточки. Османские буквы[43]. Но год указан цифрами: 1927. Что же получается? Поскольку прабабушке сто лет, этот мужчина не может быть ее мужем. Тогда кто он? Ее отец? Тот самый, сведения о котором, как безумный, ищет папа?
– А! Это твой отец! Правда? Я эту фотографию заберу, хорошо? Нужно показать ее папе. А потом положу на место, честное слово. Смотри, как он на папу похож. Просто копия! Невероятно.
Прабабушка молчит, словно воды в рот набрала. Эй, ты же только что говорила, чтобы я посмотрела хорошенько? А теперь между нами повисло гробовое молчание, похожее на затишье перед бурей. Или на гудение внутри компьютера, когда перегрузишь его заданиями. Жесткий диск начал перегреваться, скоро система вырубится. Несохраненные данные пропадут. Я заволновалась.
– Ширин, тебе нехорошо? Посмотри на меня!
И тут… Хриплое дыхание прабабушки, а потом ррраз!
– Мой отец застрелился!
– Что? Не поняла.
Бабуля отложила синюю коробку на диван, повернулась ко мне. В полумраке ее подбородок и нос словно бы стали тоньше и длиннее. Она медленно, чеканя каждое слово, повторила:
– Мой. Отец. Застрелился. Я же сказала. Что тут непонятного?
Я встала с дивана. Нужно было что-то делать. Срочно. С фотографией в руках направилась было к двери, но передумала. Вернулась, протянула карточку прабабушке. Та взяла, но не посмотрела на нее. Просто зажала своими старческими пальцами. Ее неподвижный взгляд был направлен в камин. Очки она сняла. Потом прабабушка заговорила – неразборчиво, как будто рот у нее был набит камнями:
– Он только что позавтракал. В печке горел огонь. Мерьем разливала чай из самовара. Все окна запотели. Отец повернулся, снял со стены свой маузер. Сунул дуло в рот. Выстрелил. Его голова упала на тарелку, тарелка раскололась надвое. На стену брызнула кровь. Мы потом долго пытались ее оттереть, но пятно так и осталось.