Я выскочила из библиотеки. Пулей пронеслась по прихожей, схватила ждавший в саду велосипед. Вперед, в кафе «Хороз Реис»! Бурак недавно выложил в «Инстаграм» фото оттуда. Хоть бы он еще был там! Подожди, Бурак, подожди, не уходи никуда! Ты обязательно должен услышать эту историю! И непременно от самой бабули, пока дверцы ее сознания не закрылись. Я еду. Подожди, Бурак, не уходи! Дождись меня.
Госпожа Ширин этим утром совсем ничего не съела из завтрака, который я принес в ее спальню. Да и веселое расположение духа, в котором она пребывала вчера, когда сидела вместе с внуками в столовой, ушло, исчезло. Жаль. Как по мне, вчера мою госпожу чересчур утомили расспросами. Молодежь-то не замечает. Всё спрашивали да спрашивали. Выпытывали разные ненужные подробности о далеком прошлом. Госпожа Ширин очень устала. Я отвел ее в спальню, чтобы она отдохнула. К счастью, вчера господин Бурак и внуки больше госпожу не беспокоили, но сегодня она все равно проснулась слабой. И аппетита не было. А ведь я обжарил свежий хлеб, что купил утром у Нико, в яйце, как любит госпожа Ширин. Но она к нему даже не притронулась. Только кофе выпила. Без молока, она его никогда не добавляет. Как выпьет свой крепчайший кофе, руки начинают дрожать. По вечерам иногда не может попасть ложкой в рот, когда ест суп. Проливает его на салфетку, которую я ей на шею повязываю. В такие моменты она подносит руки к лицу и смотрит на них. Смотрит, смотрит. Ничего не говорит. Но я знаю, что она печалится. Когда госпожа Ширин так молчит, у меня внутри что-то обрывается.
А когда-то эти руки творили чудеса, давали жизнь мирам, которые я хранил в своей душе, сам о том не ведая. Например, положит госпожа Ширин мазок на холст, один-единственный мазок, и я вдруг смекаю, что именно она рисует. Госпожа Ширин сразу понимала, что картина вызывает у меня интерес. Наверное, был какой-то признак: то ли дыхание я затаивал, то ли, сам того не замечая, что-то бормотал. Она спрашивала: Садык, что ты видишь на этой картине? Я молчу, а что делать? Госпожа сердилась. А ну отвечай, что видишь? Но я же не мог сказать: вижу, мол, как акация, что у нас за окном, в июньский дождь бьется ветвями в стекло. Разве я посмею? И вот я всё молчал, и тогда госпожа Ширин опускала руки, все в краске – синей, оранжевой, вишневой, – и говорила: послушай, Садык, искусство трогает душу любого человека. Если тебе эта картина совсем ничего не говорит, значит, это не искусство.
Все это мне вспомнилось, когда она трясущимися руками протянула мне поднос, с которого так ничего и не взяла, кроме кофе. По вечерам, когда госпожа Ширин, обессилев, садилась у камина, я счищал краску у нее с рук растворителем, и ее белая кожа проступала сквозь синий и оранжевый – словно лилия распускалась. Я принял поднос, пошел на кухню. Тут до моего уха из столовой донеслись звуки музыки. Я тихонько толкнул дверь, заглянул – и что же я вижу? Госпожа Нур, одна-одинешенька, сидит за пустым столом и плачет. Обхватила кофейную чашку двумя руками, а по щекам слезы так и катятся. У меня сердце защемило. В детстве она, бывало, тоже вот так горько-горько плакала, малышка. Я отошел от двери. Госпожа Нур меня не заметила. Я тихонько оставил поднос на кухне и пошел в свою комнату. Прибраться можно и после обеда. Пусть госпожа Нур поплачет, сколько ей хочется, не буду ей мешать.
Но дойдя до своей комнаты, я никак не мог придумать, чем теперь заняться. У меня нет привычки проводить тут время днем. Не подобает это. Хотя комната, которую пожаловала мне Ширин-ханым, весьма просторная и есть в ней что-то такое, отчего на душе становится тепло. Может быть, мне так кажется потому, что это единственная комната в доме, где стены обложены красным кирпичом. Иногда я думаю, что только в этой комнате смогу спокойно спать. Госпожа Ширин очень добрый человек. После смерти господина профессора пустила меня сюда жить, а во флигеле на берегу поселила садовника с семьей.