По правде сказать, когда Халит-бей начал упражняться в игре на контрабасе, я в этих звуках ничего не понял. Собственно говоря, я в ту комнату почти и не заходил. Хлопот у меня был полон рот. В то время только что родилась Сюхейла и все важное происходило на верхнем этаже. Детскую кроватку поставили в той комнате с видом на улицу, где теперь живет госпожа Нур. Госпожа Ширин после родов болела, была слаба и не могла спускаться в библиотеку, которая служила ей мастерской. Когда господин профессор принимался за свою музыку – бум-бум-бум, – у нее не выдерживали нервы. От гудения контрабаса тряслись паркетные половицы. У госпожи Ширин болела голова. Она начинала кричать из детской, где лежала, чтобы Халит-бей прекратил, а когда понимала, что ее не слышат, начинала плакать – а вместе с ней и маленькая Сюхейла. Господин профессор знай себе играет. Я брал малышку на руки и убаюкивал.
Время шло, Сюхейла подросла. Взяла в руки скрипку. И только тогда я понял, зачем нужен инструмент господина профессора. Точно так же, как госпожа Ширин могла оживить картину, добавив всего один мазок, так и гудение контрабаса, похожее на гул землетрясения, обретало смысл, едва Сюхейла проводила смычком по струнам скрипки. Превращалось в музыку. А потом в моей душе родилась большая тяга к этой музыке. Как только отец с дочерью начинали играть, меня охватывало какое-то странное, непонятное чувство, и я помимо своей воли вдруг оказывался рядом с дверью музыкальной комнаты.
Порой к нам наведывались племянницы господина профессора, дочери его старшей сестры. У них был дом на Хейбели. Приезжали днем, купались в море вместе с Сюхейлой. Очень умненькие были девочки. По вечерам, после чая, все собирались в этой комнате. Старшая девочка – забыл, как ее звали, – очень хорошо играла на пианино. Сюхейла брала в руки скрипку, склоняла к ней немножко свою головку. Халит-бей извлекал первую ноту из контрабаса. Тогда я бросал свою работу на кухне и спешил в кладовку – она через стенку от этой комнаты. Или же, сделав вид, будто мне нужно достать веник из-под шкафа, стоявшего под лестницей, ходил туда-сюда мимо двери. Господин профессор выглядывал из-за контрабаса и говорил: «Заходи, Садык». Я, ужасно смущаясь, становился у порога. При этом меня грызла мысль о том, как бы госпожа Ширин не рассердилась. Она ведь хотела, чтобы я был наготове на тот случай, если ей понадобится что-нибудь, пока она рисует у себя в библиотеке. Но музыка так сильно на меня действовала, что я никак не мог отойти от двери.
Потом я узнал, что в этой комнате звук раздается особенным образом. Это я тоже услышал от господина профессора. Никогда не забуду. Это было во время завтрака. Халит-бей сидел на том месте, где сейчас плачет госпожа Нур, и тоже в полном одиночестве. Но его это вполне устраивало. Госпожа Ширин заперлась в библиотеке. Он не возражал, когда она, проснувшись, сразу уходила туда. Халит-бей с аппетитом ел яйцо всмятку, которое я ему подал, и прислушивался к доносившемуся из музыкальной комнаты голосу Сюхейлы. Так увлеченно слушал, что порой закрывал глаза и рукой отбивал такт по столу. В то утро к Сюхейле пришла преподавательница вокала. Учила ее петь как в опере. Голос у Сюхейлы превосходил красотой журчание самых прекрасных рек и звучал так громко, словно у нее в руках был микрофон. Я слушал и дивился. Был я в те времена еще молод. Оттого, наверное, вдруг осмелел и спросил господина профессора, в чем тут дело.
«Видишь ли, Садык, там особенная акустика. Эта комната специально построена для того, чтобы в ней играли камерную музыку». Мне показалось, что Халит-бей был расположен еще поговорить, но я и без того уже слишком много себе позволил. Поэтому ничего больше не сказал. А он снова закрыл глаза и стал слушать, как поет Сюхейла.
Халит-бей совсем еще молодым умер. Упокой Аллах его душу. Был вечер. Госпожа Ширин, Сюхейла и господин профессор втроем сидели в столовой. Я подал суп. До сих пор помню: суп из лука-порея с рисом, картошкой, морковкой и луком, щедро приправленный петрушкой и свежей мятой. Легкий, негустой летний супчик. Учебный год кончился, начались летние каникулы, и Халит-бей с Сюхейлой в тот самый день приехали на остров. Мы-то с госпожой Ширин жили здесь уже почти два месяца. В тот год, едва расцвела слива, госпожа Ширин велела мне собирать сундуки и чемоданы. Господин профессор и Сюхейла остались дома в Моде, а мы вдвоем переехали на остров. Открыли дом, проветрили, прибрались к лету.