В тот вечер мы отмечали приезд Сюхейлы и господина профессора. Поутру госпожа Ширин была немного не в духе – испортят, мол, всё вдохновение, – но мне казалось, что когда дом наполнится голосами, она тоже будет счастлива. В конце мая произошел переворот[44]. Госпожа Ширин была довольна, что власть в стране взяли военные. «Так и бывает, когда руководить государством берутся люди с провинциальным мышлением», – заявила она. Сюхейла рассказала, как ходила с одноклассниками на Таксим дарить солдатам цветы. Халит-бей немного тревожился, по подробно об этом говорить не стал. Госпожа Ширин недавно завершила новую картину и была этому очень рада. В ближайшие дни в отеле «Сплендид» должен был состояться прием в ее честь, на котором она планировала выставить свои последние работы.
Мы открыли все окна, раздвинули занавески. Акация приятно шелестела листочками. Ветви шелковицы согнулись под весом ягод. То был урожайный год. По радио передавали фортепианный концерт, и Сюхейла отбивала такт ногой под столом. В честь их с господином профессором приезда я зажарил в печи ягненка, посыпал собранным в саду розмарином. Убрав со стола тарелки из-под супа, внес ягненка на большом блюде. Сюхейла разговаривала с господином профессором о какой-то книге, которая произвела на нее большое впечатление. Халит-бей резал мясо, что я положил ему на тарелку, и, улыбаясь, говорил: «Зачем нужно было столько писанины? Из первых двух частей уже понятно, что хочет сказать автор».
Сюхейла не согласилась и заявила, что эта книга перевернет мир. Рассказала, что писательница по происхождению – русская, но до того хорошо выучила английский, что смогла написать этот том толщиной с кирпич[45]. Говорит, а у самой глаза сияют, щеки раскраснелись, нога все быстрее отбивает такт. Впервые я видел, чтобы девочка с такой страстью о чем-либо вела речь. Я стоял у двери на тот случай, если надо будет чем-нибудь услужить. Мы с Ширин-ханым встретились взглядом. Она не меньше моего дивилась преображению Сюхейлы, и ей было весело. Подняв брови, посмотрела на меня, и я легонько улыбнулся – так, чтобы только она заметила. Тут господин профессор рассмеялся.
«Конфликт безупречного человека и слепой силы – в чистом виде порождение разума. Эту историю рассказывают со времен Гомера, милая моя. Если бы твоя русская писательница немного разбиралась в литера…»
Не закончив фразы, Халит-бей скорчился на стуле. Его рот перекосило. Одна сторона смеется, другая сердится. Я бросился к нему, да не успел. Господин профессор с грохотом рухнул со стула на пол. Пытаясь схватиться за скатерть, опрокинул и тарелку. Мясо, пюре и салат разлетелись по полу. Я в ужасе замер. Бедняжка Сюхейла трепетала, как раненая птица, и тоже не могла сдвинуться с места. Госпожа Ширин сорвала с шеи салфетку и опустилась на колени перед мужем. Нащупала своими чуткими пальцами, которые я перед обедом очистил от краски, его пульс.
«Садык, немедленно найди фаэтон и езжай за доктором Кемалем».
Голос Ширин-ханым был удивительно спокоен. Услышав его, я опомнился, быстро надел ботинки и побежал за врачом.
Потом я много раз спрашивал себя: что если бы в тот вечер мы были не на острове, а в Стамбуле, в своей квартире в Моде? Смогли бы мы тогда спасти господина профессора? В те годы на острове не было больницы. Добраться до Стамбула было не так просто, как сейчас. Нужно было дождаться парохода. Или, может быть, можно было попробовать на рыбацкой лодке добраться до больницы в Хайдарпаше[46]. Но с господином профессором случился удар, он не перенес бы тряски рыбацкого катера. Доктор Кемаль опустился перед ним на колени, подложил одну руку под затылок, а другой пощупал пульс. Потом он рассказал Ширин-ханым, что произошло с ее мужем и какие могут быть последствия. Халит-бей перенес инсульт (так доктор Кемаль называл удар). Его мозг был заблокирован. Одна половина лица по-прежнему улыбалась, а другая сердилась.
Когда доктор Кемаль сказал, что нам нужно куда-нибудь перенести больного, уложить его поудобнее и проститься с ним, я положил руку на плечо Сюхейлы. Бедная девочка вырвалась и убежала в музыкальную комнату. Доктор Кемаль и мы двое перенесли господина профессора в гостиную, уложили на диван. Доктор Кемаль не стал уходить домой – там, в гостиной, и провел ночь. Госпожа Ширин тоже не ложилась спать, сидела в позолоченном кресле у окна. Сюхейла до самого утра не выходила из музыкальной комнаты. А утром, услышав торопливые шаги в коридоре и на лестнице, бедняжка поняла, что профессор Халит-бей простился с жизнью. Госпожа Ширин, не вставая с кресла, смотрела, как доктор Кемаль закрыл усопшему глаза и укрыл его белой простыней, которую я принес со второго этажа, как мы подвязали ему челюсть и положили на живот нож[47]. Лицо и губы госпожи Ширин страшно побледнели, и даже глаза словно бы утратили цвет. Она был похожа на белую мраморную статую. Смотришь и волей-неволей думаешь, что она тоже вот-вот умрет вслед за супругом.