Я получила заказ на новый роман. На меня вышел крупный бизнесмен по имени Метин, фамилию опустим. Причем не через издательство. Уфук об этом не знал. Крупный воротила Метин написал мне на электронную почту.
Конечно, самым разумным в тот момент было бы переслать письмо Уфуку. Он же, в конце концов, владелец издательства. «Клиенты» договариваются с ним. Он объясняет принципы нашей работы: сообщает наши условия, говорит, в какой мере «писатель» может вмешиваться в процесс, уточняет сроки и количество страниц – от этого зависит размер гонорара. На первом этапе я даже не встречаюсь с этими людьми. После подписания договора мы проводим встречу в издательстве. А потом мы с Уфуком, засучив рукава, начинаем ваять из посредственных сюжетов, банальных идей и ходульных персонажей бестселлер. Я пишу, Уфук проверяет, достаточно ли в тексте необходимых для создания бестселлера элементов, а клиент, ежели способен связывать слова в предложения, делится своими мыслями о том, что у нас получается. Судя по тому, что написанные мной книги и в самом деле хорошо продаются, из нас получилась хорошая команда.
Но воротила Метин обошел Уфука, обратился напрямую ко мне. Это был малоприятный тип, плотный, коренастый, с толстой шеей. Носил очки без оправы. В кафе он пришел раньше меня, занял столик в зале, у окна. Кто же сидит внутри в такой прекрасный весенний день? Я оглянулась по сторонам и удивилась, как много столиков занято. Потом мне вспомнился Бурак. Он тоже теперь даже в хорошую погоду предпочитает сидеть в зале, поскольку над столиками на улице висит табачный дым. Значит, Метин-бей не курит. И мне не позволит.
Заметив меня, потенциальный клиент встал, протянул мне руку. Плотный, но животика нет. Понятно, за здоровьем следит. И знает, как я выгляжу. Ну, в наши дни никто своего лица не утаит. Пожимая его влажную руку, я уже начала жалеть, что взялась за это дело одна. Вечером надо будет рассказать все Уфуку. Он рассердится. Мало того что я, не поставив его в известность, назначила и провела деловую встречу, – так еще и придется сейчас торговаться с клиентом, потому что я не смогу заставить себя сказать, чтобы вопрос гонорара он решал с моим мужем. Но клиент не собирался торговаться. Когда мы сели, он первым делом достал из внутреннего кармана дорогого пиджака пухлый конверт с запрошенной мною суммой и положил его на стол. Мне стало не по себе, захотелось побыстрее спрятать деньги. Метин был совершенно спокоен. Ему было привычно класть на стол пухлые конверты. А почему бы ему и не быть спокойным? Это я проворачивала дела втайне от мужа, не он. Как бы он еще не начал сейчас пересчитывать купюры, слюнявя пальцы, или, еще того хуже, не предложил пересчитать мне.
Мы встретились в Тешвикийе, в «Хауз-кафе», на углу у мечети. Выбирая это место, я хотела, чтобы нас со всех сторон было видно и у него не возникло соблазна прижать меня в уголке. Сидели мы не друг напротив друга, а рядом. Если этот тип сейчас попытается притронуться своей коленкой к моей, решила я, тут же швырну деньги ему в лицо и уйду. Эх, сколько лет-то тебе, Нур? Забыла?
У клиента вовсе не было намерений со мной заигрывать. Он сразу перешел к делу и принялся рассказывать, какой роман ему нужен. Исторический. Время действия – Вой на за независимость[66], место – Маниса[67]. Я же знаю, что греческая армия, отступая, сожгла город? Согнали мужчин в мечети и подожгли, а женщин… Ох, ох! Было бы у него время, сам бы написал. Если я захочу, он пришлет мне свои наброски. Нет, не нужно. Ему требовались сцены насилия и секса, причем в повышенных дозах. Говоря это, Метин впился своими серыми глазами в мои. Похоти в его взгляде не было, только властность. Я для него была своего рода машиной. Нет, не машиной, инструментом. Пишущим аппаратом. Воротила Метин изучал свой инструмент. Пытался понять, той ли он модели, что сможет произвести сцены с повышенной дозой секса и насилия. Мне вспомнилась Айн Рэнд, садившаяся за стол со словами: «Ты теперь – пишущий аппарат, так пиши же!» У мамы было полно ее книг – не только романов, но и записных книжек, дневников. В детстве я их читала. Это же она привязывала себя к пишущей машинке? Или к стулу? Пока не напишешь столько-то страниц, не встанешь. Ты теперь пишущий аппарат.