Если вспомнить, что мы с братом выросли в доме на этой самой улице, вопрос можно было бы счесть глупым. Но в последние годы Фикрет бывал здесь очень редко. Примерно тогда же, когда я вышла замуж, он с женой и детьми переехал из коттеджа в Левенте в Зекериякёй[69]. Уволился из Стамбульского технического и стал преподавать в частном университете на окраине. Виделась я с ним теперь только по праздникам, на Новый год или, например, когда отмечали в шикарном ресторане возвращение Огуза из Америки. С Фрейей – еще реже. Так что мой вопрос был вполне уместным. А вот ответ Фикрета…
– К тебе хотел заглянуть.
Ничего себе! В каком лесу медведь сдох? Должно быть, у меня было такое удивленное лицо, что брат начал оправдываться:
– У одного моего коллеги по университету умерла мать. Я был на похоронах. И раз уж приехал сюда, дай, думаю, зайду, тебя проведаю. А тут, смотрю, такое творится! Сплошная стройка. Шаг ступить теперь негде в Нишанташи.
Настроение окончательно испортилось. Если Фикрет к нам приехал, значит, обязательно начнет уговаривать меня продать квартиру. Поэтому и про стройки речь завел. Ох! Пока шли, я все хмурилась. Открыла дверь своим ключом. Неджла закончила уборку и теперь растапливала сливочное масло для эзогелина[70], одновременно растирая на тарелке красный перец с сушеной мятой. Во всем доме пахло как в закусочной. Я открыла окна в гостиной, и в комнату вместе с ароматным весенним ветерком проник шум со стройки.
– Я скажу Неджле, чтобы приготовила тебе кофе. Или ты будешь чай?
Фикрет застыл посередине нашей несуразно большой гостиной, глядя на вещи, среди которых прошли его детство и юность. Мы с Уфуком не стали менять мебель. Когда я жила здесь вдвоем с отцом, это тоже не приходило нам в голову. Он постоянно уезжал по делам. Потрепанная обивка кресел, потускневшая полировка и выцветшие шторы меня тоже не смущали. Никогда. После того как отец переехал в Таиланд, а Уфук – сюда, старая мебель в скандинавском стиле внезапно снова вошла в моду; когда ее стали реставрировать и продавать за бешеные деньги в мастерских на улице Чукурджума, я поняла, как правильно мы сделали, что не поменяли даже обивку на креслах. Моя лень оказалась полезной. Книжный шкаф, который сделал папин знакомый из Анкары еще до моего рождения, до сих пор набит мамиными книгами.
– Спасибо, Нур. Я ничего не буду пить. Я теперь отказался от чая и кофе.
– Есть травяной чай. Шалфей, ромашка, мята. Неджла! Подойди на секунду.
Я села на диван у окна. Где мой табак? Блуждающий по мебели, книгам, картинам на стенах взгляд Фикрета действовал мне на нервы.
– Садись, Фикрет. Не стой как гость. Это и твой дом.
Я сказала так без всякой задней мысли, но по лицу Фикрета пробежала тень. Мы так пока и не решили вопрос с этой квартирой. Принадлежала она в равных долях нам с братом, но Фикрет отказывался брать с нас арендную плату. Уфука это расстраивало. Фрейе, не сомневаюсь, это тоже не нравилось, и она капала мужу на мозги: надо продать эту квартиру. Ей хотелось получить половину вырученной суммы и покончить на этом с проблемой. Но я была решительно против. Такое положение дел, как всегда бывает с нерешенными и отложенными семейными спорами о деньгах, тоже способствовало нашему постепенному отдалению друг от друга. Тем более что мы никогда, даже в детстве, не были особо близки.
– Знаешь, я ведь здесь впервые с того дня.
Я открыла рот, чтобы спросить, какой день он имеет в виду, но, увидев, что брат с глубокой грустью смотрит на ковер из овечьей шкуры на полу, передумала. Вместо этого я сказала:
– Не может быть, Фикрет. Ты ошибаешься, – и начала поспешно соображать, навещал ли нас Фикрет после того, как мы с Уфуком поженились.
Вспомнить не получалось. В годы перед замужеством я жила здесь одна. Отец влюбился в таиландку, поручил управление компанией партнеру и переехал в Бангкок. Мачеха была всего на два года старше меня. И на три года младше Фикрета. Перед тем как переселиться с молодой женой в один из бангкокских небоскребов, отец совершил благородный (или предусмотрительный) поступок: передал право собственности на квартиру нам с братом. Фикрет был зол на отца. Наверное, за то, что тот не проявил уважения к маминой памяти. Или потому, что его новая жена была слишком молода. Не знаю. Сердился он и на меня, поскольку я одна заняла огромную квартиру. А до того, как уехал отец? После того, как не стало мамы? Мы с папой жили здесь вдвоем. Фикрет был занят детьми. Огуз был совсем еще маленький, Селин только что родилась. Разве он не приходил сюда с детьми, чтобы они повидались с дедушкой? Не помню. Я тогда была репортером. Просыпалась в чужой постели, забегала на минутку домой и мчалась, как ветер, туда, где меня ждали новости. По сравнению с мировыми проблемами и бедственным положением человечества, которое надлежало спасти, визиты брата не имели никакого значения. А до этого… До этого Фикрет обнаружил маму в окружении пустых бутылок и отвез ее в больницу.
– Не напрягай понапрасну память. Я сознательно обходил этот дом стороной. Подсчитала, сколько лет прошло?