Вот теперь, в этот самый момент, верни ему деньги, Нур! Вежливо пододвинь конверт к его зеленой чашке и встань. Повышенная доза насилия и секса означает только одно: изнасилование. К тому же такое, когда женщина поначалу сопротивляется, а потом извивается и стонет от удовольствия. Только таким и бывает изнасилование в воображении мужчин этого типа. Сначала женщина умоляет пощадить ее, кричит «не надо!», «пожалуйста, прекрати!» и все в таком духе, а потом получает множественный оргазм. Этот воротила может хоть весь стол завалить своими пухлыми конвертами, но меня такое писать не заставит. Пусть только попробует.
– Вы мастерски сочиняете эротические сцены. Мне нравится, как вы, не сползая в мелодраму, умеете рассказать о настоящей страсти. В ваш стиль я вмешиваться не буду. Мы вместе обозначим основные линии, а далее вы свободны.
Ничего себе! Такого я не ожидала. Получается, он знает, чьи книги я написала. Серые глаза по-прежнему ощупывали мое лицо. Мне стало не по себе. За окном прошла компания веселых лицеисток. Пятница, беззаботный день. Я тоже когда-то училась в лицее неподалеку. Пятничными вечерами, свободная от мыслей о домашнем задании, шагала по этому тротуару. Мальчик, который мне нравился, жил на улице Хюсрева Гереде. Остановившись на этом самом углу, я смотрела, как он идет вниз по улице пружинящей походкой, с рюкзаком на спине. Выходные казались длинным-предлинным отрезком времени, за который непременно произойдет много-много всего интересного. В одну только субботу могло уместиться столько развлечений, приключений и удовольствий, что будешь потом вспоминать целый месяц, а воскресенье было далеким будущим, о котором пока даже нет смысла думать. Радостное ожидание чего-то необыкновенного передалось от проходивших мимо юных лицеисток и мне.
Потом мы пожали друг другу руки, и я положила конверт в сумочку.
Роман воротилы Метина я буду писать одна. Спокойно, привольно, без редакторских замечаний Уфука. Уфук вносил свои поправки во все, от планируемого количества страниц в книге до конкретных сцен, от фабулы до отдельных персонажей. Сколько раз, когда мы сидели за большим прямоугольным столом в зале совещаний его издательства, из окна которого было немножко видно море, он убеждал клиента, что действие романа должно происходить не тут, а там, не в такое-то время, а в другое, и предлагал внести в сюжет какую-нибудь изюминку, какой-нибудь неожиданный поворот. Если мы пробовали возражать (как правило – я, очень редко – клиент), он объяснял, почему книга не будет продаваться, если мы не внесем предложенные им поправки. Он был прав, но я все равно злилась.
Клиенты – то есть клиентки, женщины сильно за тридцать, уставшие от своей карьеры, но не осмеливающиеся ее бросить, – были согласны на все, что предложит Уфук. Им хотелось доказать всем, и прежде всего, себе, что каждодневная иссушающая душу рутина не убила в них творческого начала. Достаточным доказательством этому они считали то, что им в голову пришла потрясающая идея. То, что эту идею нужно еще воплотить на бумаге, – незначительная подробность. Это может сделать и не столь творческий человек. Потому-то они и напускали на себя такой возвышенный вид, когда приходили к нам со своими идеями, более бесплодными, чем даже их собственные сны. Сидя у нашего стенда на книжной ярмарке и раздавая автографы родне и знакомым, они искренне верили, что сами написали свои книжки. По той же причине они таяли от счастья при виде каждого нового сердечка, поставленного в «Инстаграме» их фотографиям, сделанным на этой ярмарке. Они не спали с моим мужем, но Уфук удовлетворял их другим образом. Ведь у них был тооочь-в-точь такой же замысел, как изложил Уфук-бей. Он прямо-таки снял его у них с языка. Нур-ханым перепишет эту главу так, как мы договорились?