Я вдруг понял, что мне нравится эта ситуация. Мое нынешнее состояние было более подлинным, более свежим, чем бытие того взрослого человека, который обедал с Нур три дня назад. У меня поднялось настроение. И забрезжила надежда. А вдруг? Нур не спала со мной с тех пор, как вышла замуж, и даже раньше, с тех пор, как в ее жизни появился Уфук. Я был уверен, что она хранит ему верность. Откуда взялась эта уверенность? Не знаю. Так подсказывала мне интуиция. А может быть, это был мой защитный механизм. Если бы Нур изменяла Уфуку, я бы чувствовал себя дважды обманутым. Во-первых, потому, что она не сказала об этом мне; во-вторых, потому, что изменяла она не со мной. Возможно, мое подсознание, зная, что я не вынесу этой двойной тяжести, попыталось защитить меня с помощью ложной интуиции. И все же… Сколько лет уже мое сердце не начинало биться быстрее, воодушевленное этим «а вдруг»? Очень много. Я сделал глоток виски, откинулся на спинку стула и посмотрел на яркую звезду, появившуюся на темно-синем небе между крышами.
Нур лизнула папиросную бумагу и заклеила самокрутку. Я услышал знакомый щелчок зажигалки и ощутил запах бензина. Нур выдохнула дым в сторону потихоньку зажигающихся напротив окон.
– Ты знаешь, что мое любимое место в твоем доме – это балкон?
– Знаю.
Когда-то они с мамой любили сидеть за этим столом, пить чай, есть черешню и хлебные палочки, наблюдая за тем, как в доме напротив готовят еду и накрывают на балконах ужин, а позже – как загорается в окнах свет и парочки целуются на террасе. Я лежал на кровати в своей комнате – якобы читал книжку, а на самом деле слушал их разговор.
– Интересно, в какой школе учится эта девочка? Как ни посмотрю, все время сидит за уроками. От усердия и скуки лицо прыщами пошло. Жалко ребенка. Худенькая такая, в чем душа держится. И ведь даже блюдце с печеньем ей на стол не поставят.
– Смотрите-ка, тетя Небахат, у женщины напротив опять новая прическа. Теперь у нее завивка и осветление. Помните, она же совсем недавно сделала себе боб и градиент?
Я подавал голос из комнаты:
– У вас что, других дел нет? Только и думаете что о чужих волосах и головах.
Смех Нур эхом отдавался от стен окрестных домов:
– Так нам же больше ничего не видно, кроме головы! О ней и говорим.
Сквозь тюлевую занавеску я видел, как мама хлопает Нур по голой коленке, проглядывающей сквозь дырку в джинсах, и тихо смеется.
В те времена Нур очень часто к нам заходила. Появлялась, как сегодня, внезапно, без предупреждения. Искусно ставила свой «Фиат Уно» даже в самый узкий просвет между припаркованными машинами и звонила в нашу дверь, другой рукой прижимая к себе коробку с кружевными блинчиками из кондитерской «Диван». Это было еще до появления мобильных телефонов. Объяснения вроде «проезжала мимо, решила заглянуть» принимались как нечто самой собой разумеющееся. Мама уже привыкла к этим внезапным визитам. Услышав звонок, выглядывала в окно и, увидев внизу ярко-рыжие волосы Нур, ставила на стол еще одну тарелку. Поужинав, мы выключали свет и смотрели телевизор. Мама чистила яблоки, протягивала нам кусочки на кончике ножа, и мы принимали их, как брат и сестра, а не как двое влюбленных. Нур стала для мамы дочкой, которой у нее никогда не было. Уверен, ей очень хотелось, чтобы мы поженились, но она ни разу не сказала об этом вслух. Может быть, она понимала, что девушка из богатой, живущей в Нишанташи семьи никогда не выйдет за меня замуж, несмотря на все свои левые убеждения.
– Без тети Небахат на этом балконе очень грустно. Не пойми меня неправильно, но ты и сам знаешь…
Я кивнул. Она была права. Живя в квартире один, я привык к маминому отсутствию. Но теперь ко мне пришло осознание, что те летние вечера с Нур и мамой ушли безвозвратно. Как же много в жизни потерь! И чем дольше живешь, тем больше их накапливается.
– Художник напротив, похоже, переехал. Или шторы повесил?
– Этот дом снесут. Он попал в программу реконструкции городской застройки. Оттуда всех выселяют.
– Да ты что! Даже в Куртулуше это происходит?
Мы оба посмотрели на задние фасады домов. На некоторых площадках перед квартирами консьержей стояли мусорные контейнеры, но на других все еще росли лимонные деревья, а кое-где эти стиснутые между домами кусочки земли удалось превратить в настоящие маленькие садики. В окнах горел свет. Стучали по тарелкам вилки и ножи, бормотали телевизоры. В переулке играли в футбол громкоголосые мальчишки, матери звали их домой ужинать. Как и у Нур, балкон был моим любимым местом в квартире. В выходящих на двор окнах жизнь была видна такой, как есть, без прикрас.
– Налей-ка мне еще. Коньяк хорошо пошел. Если не собираемся кончать самоубийством, то давай, что ли, выпьем.
– Это что еще такое?
– Не помнишь?
– Помню, конечно. Это из «Брачной ночи». Я не понял, почему ты сейчас вспомнила эту фразу.