В молодости Нур обожала книги Адалета Агаоглу[74]. А «Брачная ночь» произвела на нее такое впечатление, что она начитала весь роман целиком на магнитофонные кассеты и слушала их за рулем. Когда у нее украли автомагнитолу, вместе с ней пропал и кусок записи из середины книги. Больше всего Нур было жалко этой кассеты. С тех пор она свои любимые книги на магнитофон не записывала.
Я налил коньяка в ее бокал. Нур сделала глоток и закрыла глаза.
– Моя мама была алкоголичкой. Вот почему.
– Что?
Нур махнула рукой.
– Да, самой обыкновенной алкоголичкой. Выпьет, повеселеет, обнимает нас, целует. Потом начинает раздражаться, ссориться с отцом. Иногда она падала на ковер в гостиной и засыпала, потом клялась, что бросит пить, немного держалась, и снова… Помню это с самого детства. Отец много раз водил ее к врачам. И к психологу тоже. Ты же знаешь, раньше считалось, что психолог – это врач для сумасшедших. Ничего не помогало. Нам строго-настрого запретили трепать языком. Мы ни в коем случае не должны были рассказывать ни в школе, ни во дворе, ни на острове, что мама пьет, или о том, что она была у психолога. Понятное дело, женское пьянство – очень постыдная вещь. Бывало, проснемся утром – мама спит на диване в халате. Рот раскрыт, на подушку течет слюна. Отец оставил ее так лежать и ушел на работу. Мы с Фикретом тоже уходили, и когда папин шофер Шюкрю вез нас в школу, молчали, словно в рот воды набрали. По дороге в школу у меня вечно болел живот от той дряни, что я ела на завтрак.
Нур замолчала. Зажгла потухшую цигарку. Я придвинулся ближе и попытался взглянуть ей в глаза. Она отвела взгляд и стала смотреть сквозь табачный дым на окно кухни в доме напротив, где женщина мыла посуду. Мне хотелось взять Нур за руку, но я не мог пошевелиться. Я был растерян. Много лет в моем сознании жил образ благородной, сдержанной Сюхейлы Булут, от одного взгляда медовых глаз которой на душе у человека становилось спокойнее – хотя Нур мне ничего такого не рассказывала. Нур вообще никогда не рассказывала о своей матери. Даже в детских воспоминаниях, которыми Нур иногда, пусть и очень редко, со мной делилась, мать играла эпизодическую роль. Правда, отец и брат в этих сценах из детства тоже были второстепенными персонажами. В тех историях, которые Нур предпочитала рассказывать, она всегда фигурировала в одиночку или вместе с Ширин-ханым. Но не с матерью и не с отцом.
Я допил свой бокал, налил еще. Виски приятно скользнуло вниз по горлу, сначала обжигая, потом успокаивая.
– Почему ты скрывала это от меня?
– Я не скрывала.
– Как так? Или ты рассказывала, но я забыл?
– Нет-нет, – нервно улыбнулась Нур. Подвинулась ближе к столику, перегнулась через него ко мне и прошептала, словно поверяя тайну: – Я стерла из памяти.
– Что стерла?
– Вот это все. То, что моя мама была… была алкоголичкой. Как она, напившись, орала на отца. Как я, маленькая девочка, просыпалась ночью от громкой ругани и звона бокалов, которые она била об стену. Как у меня горели уши, когда девчонки в классе перешептывались, глядя в мою сторону. Наверное, у меня получилось забыть об этом потому, что в последние семь лет жизни мама не пила. Да, наверное, поэтому. А когда седьмой год подходил к концу…
Я взял Нур за руку. Она была холодна как лед.
– Ты замерзла. Пойдем в комнату?
– Нет-нет. Здесь хорошо. Коньяк согревает.
Нур молча смотрела на поблескивающий в темноте бокал, не убирая своей руки из моей. Во дворе стало тихо. Вдруг я ощутил, какой тяжкий груз лежит на душе у Нур. Как сильно она устала.
Некоторое время мы молча потягивали коньяк и виски. Небо наполнилось звездами. В одной из квартир напротив играло старинное танго. Нур начала сворачивать в темноте очередную самокрутку.
– Как странно устроен человеческий мозг, правда? Он умеет покрывать боль коркой забвения. Защищает тебя. А потом, когда прошло уже много лет, кто-нибудь мимоходом напоминает тебе о том, как все было на самом деле.
Нур замолчала. Мне показалось, что она хочет еще что-то сказать, но нет. Она закурила и снова устремила взгляд на окна дома напротив, освещенные голубоватым телевизионным светом. Уже довольно сильно похолодало. Хорошо бы зайти в комнату, но что мы там будем делать? Смотреть телевизор и чистить яблоки? В гостиной мамино отсутствие станет еще ощутимее. Я допил виски. По жилам растеклось приятное тепло. Я словно бы вернулся с заснеженной улицы к уютной печке.
– Вот и тебя я загрузила своими проблемами. Стареем мы, наверное, Бурак!
– Милая, по сравнению с теми людьми, с которыми я постоянно общаюсь, ты совсем еще девчонка.
Нур улыбнулась. Положила самокрутку в пепельницу и склонилась над столом в мою сторону. Впервые с тех пор, как мы вышли на балкон, я отчетливо разглядел ее глаза, казавшиеся такими огромными на заострившемся усталом лице. Они как-то странно поблескивали. Или она плакала, а я и не заметил?
– Ты впервые за долгое время назвал меня «милой», обратил внимание?