– Ой-ой! Ты посмотри, сколько времени! Фикрет, прости, пожалуйста. Заговорились мы с тобой. А мне… мне нужно встретиться с Бураком. Обсудить новый проект. Я взялась за исторический роман, попросила его помочь. Кстати, и про газетные архивы у него спрошу. Он точно поможет. Ты не торопись, посиди тут. Скоро Уфук придет. А мы вернемся к этому разговору как-нибудь в другой раз. Хорошо? Прости.
И я, даже не дав Фикрету возможности возразить, схватила со столика кисет с зажигалкой, бросила их в сумочку и выбежала из дома.
Нур впервые за много лет пришла в наш дом. «Наш» я говорю по привычке, хотя с маминой смерти прошло семь лет. С тех пор я живу в этой квартире один. Дальнюю комнату, где спала мама, я давно переделал. Сам, залезая на стремянку, покрасил стены и потолок. Передвинул туда свой письменный стол, который раньше стоял в углу гостиной, и книжный шкаф. Заказал в «Икее» новое кресло и поставил его у окна, выходящего на задний двор. Там же постелил оранжево-зеленый коврик, купленный через интернет. Если не считать романов, которые я поставил на верхнюю полку книжного шкафа, в этой комнате не осталось ничего, связанного с мамой. И все равно я по-прежнему говорю «наш дом». Мой и мамин. Дом Небахат и Бурака.
Едва я открыл дверь, Нур шагнула в прихожую. Выглядела она как-то странно. Похоже, выпила немного. Я посмотрел на часы: десятый час. Стоял прекрасный весенний вечер. Дни стали длинными, и я не заметил, что дело уже близится к ночи. Заработался: готовил к публикации интервью, взятое на предыдущей неделе у Анастасии-ханым в ее потрясающей квартире на улице Бало[72]. Просидел несколько часов в одной позе за компьютером, так что теперь болели ноги и поясница. Когда вставал со стула, что-то хрустнуло в левой коленке. Стареешь, дружище Бурак. Ты можешь забыть о времени, погрузившись в работу, но твое тело запоминает каждую минуту.
– Привет, Нур. У тебя все в порядке?
Она не ответила. Уселась в прихожей и стала расстегивать босоножки. Одета она была в короткие брюки, оставляющие на виду изящные лодыжки, и очень ей идущую темно-синюю шелковую блузку.
– Брось, не разувайся. Теперь можно ходить по дому в обуви.
Нур подняла голову и обвела взглядом вещи, стоящие в тесной прихожей. Мамины вещи. Потом снова нагнулась к босоножкам – словно из уважения к маминым вещам нужно было все-таки разуться. Я отметил, что, несмотря на элегантную одежду, выглядит Нур усталой и немного растрепанной, и еще раз подумал, не пила ли она, прежде чем прийти ко мне.
У нашей (нашей!) квартиры два входа. Один – для гостей, потому что от него можно сразу пройти в гостиную, не заглядывая в дальнюю часть квартиры, где расположены кухня, ванная и спальни. Другая дверь – по старинному выражению, черный ход – находится рядом с кухней. Она не такая широкая и выходит на лестницу слева. Когда много лет назад мы с мамой переехали в Стамбул, мне очень понравилось, что у нашей квартиры два входа. Пока нанятый дядей грузчик поднимал наши вещи, я все ходил кругами, заходя в одну дверь и выходя в другую. Судя по тому, каким радостным я тогда был, потери успели забыться. Наша деревня, сад, вишня, отец…
Нур поднялась с кресла. Сняв босоножки на тонком каблуке, она стала похожа на маленькую босую девочку. Даже блеск блузки и модный покрой брюк вдруг стали незаметны. Когда мы переехали, мама заперла черный ход, а маленькую прихожую отвела себе: здесь она шила, читала книги, писала письма. Это был ее кабинет, только без двери. Мама проводила здесь больше времени, чем у себя в спальне. И хотя в спальне я все поменял, здесь этого сделать не смог. Я постоянно думал об этом и каждый день откладывал ремонт. Комнатка была маленькая, вещей мало – и все равно я тянул с началом. На спинке кресла до сих пор висела мамина шаль. На нижней полке маленькой тумбочки стояла корзинка с ее вязанием. Семь лет пролетели как один день.
– Извини, пришла с пустыми руками. Хотела зайти в «Диван», но…
Нур протянула руку и прикоснулась к стоявшей на полке деревянной коробочке с принадлежностями маминой швейной машинки. Задумчиво, словно играя на пианино, провела по ней пальцами. Повернулась, подошла к креслу, на котором только что сидела, и долго смотрела на желтую с блестками шаль. Последний раз Нур была здесь в день маминых похорон. Семь лет назад. Без Уфука, одна. Они в тот год поженились. В мечети Уфук был, а потом, видимо, уехал. Я не обратил внимания.
Моя упрямая мама сказала однажды (уже заболев раком, который съел ее в три месяца), что непременно хочет быть похороненной в Стамбуле, на Ферикёйском кладбище. Ни на отцовском кладбище на окраине нашей деревни в окрестностях Эрдека, ни в Эдирне, где покоились ее родители, она лежать не желала. Если ее похоронят в Стамбуле, я буду ее навещать. Ученики тоже ее там найдут. Это было мамино последнее желание. Мы его выполнили.
После заупокойного намаза Нур не поехала на кладбище, а вместе с другими женщинами вернулась в нашу квартиру. Приготовила с моей тетей халву, разложила ее по блюдечкам и разнесла соседям.