Все хорошо у нее. Просто прекрасно. Принцесса этакая. День на дворе, а она все расхаживает по дому в кимоно, которое ты привез ей из Японии. Заходит за руку с Бураком в столовую и закрывает дверь на ключ. Нет, я не могу рассказать об этом. Это было бы слишком жестоко. Прижав телефон к уху, я встала, подошла к официанту, ставившему на соседний столик сосиски и хлеб, и схватила с его подноса запотевшую бутылку пива. Достала из кармана шортов бумажку в двадцать лир, положила ее на столик, придавила стеклянной пепельницей и побрела с бутылкой в одной руке и телефоном в другой вниз по склону. Отойдя подальше от столиков, сосисок и следящих за мной беспокойных глаз, обогнула высокий скалистый выступ и опустилась на землю. Отхлебнула из бутылки.
– Дядя Уфук, мой папа, наверное, покончил с собой.
– Что? Что ты говоришь, Селин? С чего ты взяла?
Я вдруг зарыдала навзрыд. Слезы смешались во рту с пивной горечью. По щекам катились газированные капли. Я откинулась спиной на камень и вытянула ноги. В кожу впились камешки и сосновые иголки.
– Дядя Уфук… мне очень плохо.
Едва сказав это, я поняла, что и в самом деле ужасно себя чувствую. Не только сейчас, а уже много дней. И даже не дней, а недель, месяцев… Стою на пороге никак не начинающейся жизни, и все у меня неполное, неполноценное… А осознала я это из-за Бурака. Он так мне нужен! Ну вот как такое может быть? Я ведь его даже толком не знаю. Это очень глупо, но пустоту в моей душе мог заполнить только один человек во всем мире: Бурак Гёкче. Своим интересом ко мне и своей любовью. Я вдруг поняла: да, любовь и есть такая вот глупость. Я влюбилась. С головой. Превратилась в слова идиотской поп-песни. Я зарыдала громче.
– Селин, милая, пожалуйста, успокойся и расскажи мне, почему ты считаешь, что твой отец мог совершить самоубийство, хорошо? Откуда у тебя взялись такие подозрения? Фикрет когда-нибудь говорил о чем-нибудь подобном? Или, может быть, ты нашла какую-нибудь записку?
Дядин голос был совершенно спокойным. Впрочем, он всегда спокоен. Похож на крем с алоэ, которым так хорошо намазать кожу в жаркий летний день. Я поразмыслила. Нет, папа никогда не говорил, что хочет покончить с собой. Никаких записок он не оставил; по крайней мере, мы пока ничего подобного не нашли. Я понимала, что говорю глупости, но мне хотелось, чтобы дядя проявил ко мне интерес, что-нибудь для меня сделал. Что-нибудь такое, чего не сделал бы в обычной жизни. Внутри меня нарастал какой-то неясный гул.
– Нет, но…
– Что «но»? Почему у тебя возникла такая мысль?
Дядя наверняка улыбался. Если бы он был рядом, погладил бы меня по голове. Я вдруг поняла, что в самом деле сильно соскучилась по нему. С ним я могла бы поговорить откровенно. Так всегда и бывало. В лицейские годы именно он, терпеливо и без насмешки, выслушивал рассказы обо всех моих проблемах и трудностях.
– По… потому что прабабушкин отец… Ее отец совершил самоубийство. Застрелился. Бабуля была еще маленькой. Все произошло на ее глазах. За завтраком.
Дядя Уфук на другом конце линии затих. Я почувствовала, как улыбка сходит с его лица. Я видела его так же ясно, как если бы мы разговаривали по «Фейстайму». Я говорила, и его длинное лицо со светлой бородкой вытягивалось еще сильнее, зеленые глаза темнели. А я с каждым словом все больше начинала верить в то, что все это и в самом деле правда. Одновременно росла тревога. Бывает ли тяга к самоубийству наследственной? Я вспомнила программу о психологии, которую смотрела по телевизору. Кажется, там говорили, что да, бывает. Я поставила бутылку с пивом на землю, и она покатилась вниз, ударяясь о камни. Ну и пусть.
– Это… это у нас в крови, понимаешь, дядя Уфук? Мне очень плохо. И ведь папа уже несколько месяцев только и думает что об этом прадеде. Ходил по библиотекам, рылся в газетных архивах. Теперь я поняла, в чем тут дело. Он видел в нем себя. Те же наклонности. Не зря он заинтересовался наследственной генетической памятью и прочим в этом духе. У него в душе есть темная пропасть. Не только у него, у всех нас. Это и есть то «семейное проклятие», о котором он говорил. Папа провалился в эту пропасть. Он покончил с собой, дядя Уфук! Теперь я в этом уверена!
Я рыдала все сильнее. Слова, теснившиеся у меня во рту, казалось, превратились в камешки, и я выплевывала их один за другим. Я сама не совсем понимала, что говорю. Бедный дядя Уфук совсем растерялся.
– Селин, милая… Селин, выслушай меня, хорошо? Ты слышишь?
Я кивнула, как будто он мог меня видеть. Солнце спускалось к горизонту. Море, словно распутная девка, смеялось над моими бедами. Взахлеб.
– Селин, ты меня слышишь? Селин?
– Слышу, дядя Уфук.
– Селин, сейчас тебе нужно пойти домой. Где ты? До дома далеко?
– Нет, не очень. Я на велосипеде катаюсь. Чтобы немного прийти в себя.
Почему-то я не смогла сказать, что отправилась одна на Айя-Йорги. Хотя нет, понятно почему: это была безумная затея. А я не хотела, чтобы дядя Уфук считал меня человеком со странностями.
– Хорошо. Езжай аккуратно. Потихоньку. Дома ляг и немного отдохни. Выпей стакан воды. Поняла?
– Да.