– Я немедленно выхожу из дома. Сяду в Бостанджи на первый пароход и приеду. Ты пока успокойся немного. Примерно через час я доберусь до острова. Когда буду подъезжать, позвоню с парохода. Встретимся на пристани. Нур ничего не говори. Хорошо, Селин? Все поняла? Вот и молодец. Через час встретимся на пристани у книжного магазина Хрисафи. Договорились?
Я шмыгнула носом. Хорошо, что мы говорили не по «Фейстайму». Мне бы не хотелось, чтобы дядя видел меня с красным носом и опухшими глазами.
– Хорошо, дядя Уфук.
Я медленно поднялась на ноги. Отодрала прилепившиеся к шортам колючки. Задняя поверхность ног была вся в маленьких вмятинках от острых камешков. Я сняла шлепанцы и, неся их в руках, прошла между столиками, провожаемая удивленными взглядами. А потом, подобно паломникам былых времен, преодолела всю дорогу вниз босиком. Я уже не плакала. Мной овладело умиротворение, какого я не ощущала уже несколько месяцев. Мой мозг изверг из себя яд и, словно желудок после рвоты, хотел чего-нибудь свежего: новых тем, новой мечты. Провести несколько дней в хостеле на Хейбели. Поездить с рюкзаком за плечами по Вьетнаму. До чего смешная штука – человеческий мозг. Переплетение электрических цепочек, которое может распутать самое простое человеческое неравнодушие. Не зря говорят, что любовь важнее всего на свете.
Мой дядя приедет на остров.
Дядя Уфук приедет на остров ради меня!
Повинуясь внутреннему голосу, я выдвинул ящик тумбочки – хотелось взглянуть на интервью, которое взял у меня господин Бурак. Когда-то оно висело у меня на стене, а потом я снял его, аккуратно сложил вчетверо и убрал в заднюю часть ящика. Время от времени, когда возникает такое желание, как сегодня, я достаю вырезку и перечитываю. На сгибах буквы стерлись, но я так много раз читал эти строчки, что могу восстановить их по памяти.
Но сегодня я не нашел в ящике вырезку с интервью. Да нет, такого не может быть. Просто я плохо вижу. Старость, ничего не поделаешь. Пытаясь унять зашедшееся дыхание, я выдвинул ящик до конца – и снова не увидел вырезку. Тогда я достал все содержимое ящика и разложил на кровати. Но увы, среди старых коричневых пузырьков от лекарств, разноцветных ленточек (сам не знаю, зачем их храню, но вдруг понадобятся?), давнишних справок для государственных учреждений, счетов из бакалейной лавки, телефонных книжек с загнутыми уголками, листков календарей за давно прошедшие годы и двух оправ без стекол интервью не оказалось. Я почувствовал легкое головокружение и схватился за край кровати. Тут наверняка какая-то ошибка. Разумеется, эта газетная вырезка, которую я столько лет берег как зеницу ока, где-то здесь. Может быть, она завалилась внутрь тумбочки.
Я встал, не обращая внимания на головокружение. Вынул ящик. Тумбочка эта очень давно стоит у изголовья моей кровати, и видеть ее без ящика было очень непривычно. Мне вдруг показалось, как бы это сказать… Показалось, что я смотрю в темный провал рта с выбитыми зубами. Было даже немного боязно засовывать руку в этот рот, но потом я нащупал кусок бумаги, и сердце забилось быстрее. Увы, это оказалась почтовая открытка с изображением статуй индейцев, присланная госпожой Нур из Канады. На обратной стороне – написанный мельчайшим почерком рассказ об этой стране. Такой длинный, что едва хватило места для адреса. В другое время я с удовольствием почитал бы открытку госпожи Нур. Но теперь надо было поторапливаться. Открытку я положил на кровать, чтобы потом прикрепить ее к зеркалу шифоньера, а потом еще раз запустил руку в темноту тумбочки, ощупал изнутри ее стенки и пыльные углы. Посадил несколько заноз, но не обратил на это внимания. Однако поиски вновь не дали результата. Я встал, подошел к шифоньеру, выдвинул ящик и вытащил из него все содержимое. Там было много всякого разного. Например, галстук, который я так долго искал, и носок без пары. Но радоваться не получалось, ведь драгоценная для меня газетная вырезка так и не нашлась.
Некоторое время я стоял в замешательстве на старом половике посреди спальни. Если интервью господина Бурака не здесь, не в этой комнате, то где же оно тогда? Может быть, я переложил его куда-нибудь, когда прибирался? Нет, такого точно не могло быть. Я берегу эту газетную вырезку как зеницу ока. Во время уборки к ней не притрагиваюсь. Тогда куда же она могла деться? Стены и шифоньер с зеркалом закружились вокруг меня. Пол выскальзывал из-под ног. Я едва смог добраться до кровати. Голова гудела. Произошла ошибка, какая-то ужасная ошибка. Я потер пальцами виски. Возможно, мне снится кошмарный сон. Что если мне сейчас лечь и уснуть? Вдруг, проснувшись, я найду интервью господина Бурака вместе со снятыми госпожой Нур фотографиями в ящике – там, где я хранил их столько лет?