Питер я обожаю, на него насмотреться не могу. Все дворцы знаю, кажется, почти наизусть. Город такой никто не мог больше придумать. Его строил Петр. Как же им не любоваться? Ведь придумать этакое чудо – как это могло возникнуть в какой-то одной голове? Кругом вода. Климат, прямо скажем, не ангельский, но такой неземной красоты я не видела ни в любимой Венеции, ни в любимой Италии, ни во Флоренции, ни в Париже. Нигде. Это все другое… Петербург – это наше. И можно сказать, что именно Петр Великий подарил нам, журналистам, возможность творить в этом городе любые красивые передачи.
До последнего часа своей жизни Саша набирал книгу о Петербурге. В ней почти тысяча страниц. Саша знал, что умирает, у него не было денег, чтобы заплатить за набор, он терял зрение, но все равно печатал. Шарымов умер 17 апреля 2003 года. Книга «Предыстория Санкт-Петербурга» вышла уже после его смерти.
Он завещал, чтобы мы собрались у ступенек филфаковских, которые ведут к Неве, и отправили его прах путешествовать по морям и океанам, чтобы Саша смог побывать на всем земном шаре прежде, чем уйти в вечность.
Вернусь в 1960-е. Трудность устройства на работу заставила меня думать о том, что я все еще неотесанная. Хоть на Чукотке было много воспитанных людей, но я не очень еще обтесалась. А в Ленинграде, я понимала, люди живут необыкновенные. И с этим я столкнулась довольно быстро…
Началось это открытие с того момента, когда я мчалась по лестницам Эрмитажа как сумасшедшая. Меня останавливает высокий человек:
– Куда вы так мчитесь? В Эрмитаже так не ходят.
Я говорю:
– А как ходят?
Он пошел медленно, не держась даже за перила. Высокий, уже немолодой мужчина.
Он говорит:
– А что вы видите, когда вы так несетесь по лестницам?
Я попыталась объяснить, что я вижу. Он мне в ответ:
– А что вам надо от Эрмитажа?
Эрмитаж тогда, в шестидесятых годах, еще наполовину или даже меньше был открыт. Залы многие были закрыты. Я не растерялась, отвечаю:
– Я увидела именно то, что мне было интересно. И посмотрела, как вы ходите.
– Мы с вами несколько раз сходим тогда по лестницам. Приезжайте по вторникам, у меня дверь всегда открыта. Прямо входите, и мы будем ходить сначала по лестницам, потом по Эрмитажу.
Я ему уже успела рассказать, что я с Чукотки приехала. Я говорю:
– Интересно. А у вас кабинет есть здесь?
– Да. А что?
– А где этот кабинет-то? И кто вы такой, вообще?
– Я директор Эрмитажа. Меня зовут Борис Борисович[11].
– Директор Эрмитажа? Вы – директор Эрмитажа?
– Ну да.
Долго шевелились мои мысли, очень долго. Я говорю:
– Ладно, я тогда приду к вам. А можно посмотреть сейчас, как выглядит ваш кабинет?
– Можно.
Должна сказать, что у Бориса Борисовича кабинет выглядел так же, как у его сына, нынешнего директора Эрмитажа Михаила Борисовича Пиотровского[12], которого мы все любим очень и уважаем. Тоже горы книг, столов не видно, шпалеры висят. И горы, горы, горы, горы книг. Их присылают разные издательства, нужно кого-то оценить, какие-то книги для библиотеки, что-то посмотреть. Разобрать это – адов труд. По-моему, невозможно. Я много раз пыталась самые большие поднять – они валятся из рук. Они еще и тяжелые.
Борис Борисович Пиотровский был очень добрый. Запомнился мне его благородный взгляд. Михаил Борисович унаследовал доброту и сердечность отца.
Когда я пришла на телевидение и стала снимать репортажи, то для Бориса Борисовича самое важное было, чтобы я приезжала на час раньше, чем съемки. Чтобы все посмотреть спокойно и подготовиться без журналистской суеты.
Выставки все время открывались. Я снимала много в Эрмитаже, но Борис Борисович мне всегда говорил:
– С нашим научным сотрудником Сусловым интервью снимите.
Или там еще с кем-нибудь. Я говорю:
– Почему с вами-то нельзя?
– Нельзя.
Потом я поняла почему. Он заикался немножко. Я его отвела как-то в сторонку и сказала:
– Давайте эксперимент. Я вам клянусь, что вы не будете заикаться. Мне нужно, чтобы именно вы давали интервью.
Кстати говоря, сейчас выложил Пятый канал сюжеты тех лет, и есть там выставка Тутанхамона, на которой я, молоденькая, беру интервью у Пиотровского Бориса Борисовича. И он прекрасно говорит.
Телевидение в шестидесятые годы считалось так себе. Радио уважаемо было еще со времен блокады. Когда мне предложили работу корреспондентом на телевидении в информации, я страшно удивилась и страшно обрадовалась.
У нас были распределены объекты. В мои объекты входили колхозы, совхозы и заводы. Благодаря этому я до сих пор очень хорошо знаю, где какие были заводы, как они работали. Где и что они выпускали.
Однажды я перепутала два завода. И вместо завода Свердлова оказалась совсем на другом… А везде была жуткая пропускная система. Только случайно нас пропустили по тем документам, которые выписывало бюро пропусков завода Свердлова.