В информации широчайшее поле деятельности. Сегодня ты едешь в Кириши, завтра ты – в совхозе, потом в колхозе имени Ленина. Послезавтра – на «Красном выборжце». Дальше едешь в Царское Село, в Лицей. Я мгновенно узнала весь город, познакомилась с массой интересных людей. Это было самое замечательное время.
На телевидении есть правило: когда разговариваешь с человеком, не важно, какой это человек. Просто рабочий, который с трудом, может быть, складывает фразы, или великий оратор, такой, как Анатолий Александрович Собчак, которого можно было слушать часами. Важно, чтобы ты внимателен был. Что у тебя на душе происходит, что происходит на работе, дома или где-то еще, это не должно никак проявляться. Ты должен смотреть человеку в глаза. Чтобы он понимал: он тебе крайне интересен. Тогда все получается. Получается репортаж, получается фильм.
Однажды я еду в Смольный – снимать короля Ливии, он прибыл в Ленинград с визитом. Из Смольного мы с королем отправились в Эрмитаж, где он хотел посмотреть импрессионистов. И тут выяснилось, что свет для съемок включать мы не можем, потому что у короля глаза очень болезненно реагируют на свет. Это маленький пример того, что во время съемок мы узнавали много еще каких-то таких подробностей о людях и, в том числе, о сильных мира сего.
Мне нравилось все в работе тележурналиста. С реставраторами я прошла все шаги реставрации. Дворцы стояли без крыш, особенно загородные. Когда начали восстанавливать, то не было архитектурных планов. Растрелли вообще все лепил и строил без планов. Строил, разрушал, потом опять строил. Я была знакома с Кедринским[13], который делал проект воссоздания, не имея старых чертежей.
Я считаю, что те, кто строили, и те, кто восстанавливали, – в равном положении. Когда пришлось воскрешать Екатерининский дворец, то анфиладу и залы сначала делали из фанеры. Так проверяли размеры.
Я видела воссоздание. Работали круглогодично. Там все было обтянуто холстами, холод был собачий, вечно реставраторы пили чай. Никаких столовых, конечно, не было. Никому в голову не приходило их организовать.
Я видела, как возрождают Янтарную комнату. Я видела те мозаики, которые Фридрих подарил. При мне показывали кусок янтаря, к нему подбирали фольгу цветную – подкладывали разноцветные подложки под эту фольгу. Тут же я вмешивалась во все это дело, тут же говорила:
– Это – дрянь, а вот это красиво светит.
А мне рассказывали, что это как раз плохо смотрится.
На телевидении было много интересного. Надо было постигать эту профессию. Потому что на телевидении редактор все равно в какой-то степени интересуется режиссерской работой. И глаза должны по-другому смотреть на все.
Как-то мы ехали на какую-то съемку, и один человек мне сказал:
– Давайте заедем на рынок, я домой капусты соленой куплю.
И ходит по рынку долго, выбирает. Я говорю:
– А как ты выбираешь капусту-то?
– А очень просто: по тому, как она смотрится на телевидении. Вот я так ее вижу. Я, понимаешь, так уже привык. Я смотрю, что хорошо будет выглядеть на съемке, а что – нет.
И я поняла: вот когда ты дойдешь до такого состояния, ты – настоящий телевизионный журналист. Я теперь могу сказать с точностью: я и на еду, и на одежду, и на жизнь, на все смотрю – как это будет выглядеть на телевидении. Когда я что-то вижу в пространстве, я рассматриваю это с точки зрения того, как это снять. И как это будет выглядеть на экране.
Когда меня сделали главным редактором молодежной редакции, я рыдала, как сумасшедшая, категорически отказывалась, потому что хотела работать в информации. И тогда меня вызывают к председателю Комитета по телевидению и радиовещанию Ростиславу Васильевичу Николаеву[14], который говорит так:
– Значит, так: ты приказом назначена главным редактором молодежной редакции, я его подписал. Но если ты попробуешь отказаться, выкладывай прямо сразу партийный билет.
Я говорю:
– Как это – выкладывать билет?
– А очень просто. Ты журналистом в Ленинграде уже не будешь никогда работать.
Он ударил в самое мое больное место. Я пыталась умолять его оставить меня в информации хотя бы просто корреспондентом. Какое там…
В общем, мне пришлось согласиться и перейти в молодежную редакцию. Оказалось, что эта редакция тонула. И нужно было что-то придумать.
Это был сначала ужас. Я помирала с тоски. А потом вдруг ребята стали приносить сценарии. И оказалось, что в молодежке работают умные и интересные люди. А потом мы придумали, что будет у нас программа под названием «Пятое колесо»…
Люди мечтают о голубых городах, о полете в космос, может быть, еще о чем-то. А я в журналистике мечтала, чтобы было свободное телевидение. Когда не будут кромсать каждую фразу.