А это уже был 1988-й год, уже все шатается, но партия еще прочно сидит. И никто не знает, как реагировать на то, что мы показываем. У нас Сахаров выступает, у нас Боннэр выступает, у нас там кого только нет. У нас там были такие люди, что мама не горюй для того времени. Выступали те, которых близко не подпускали к телевидению. Они вообще не знали, что такое экран телевидения. Актеры. Демидова, например. Очень многие.
В общем, это такой был переполох. Но все приняли, находясь в шоковом состоянии. Ну а после этого состоялся объединенный пленум обкома и горкома партии, где нас критиковали.
А мы целой группе социологов поручили обзвонить кучу телефонов. И говорить одно и то же:
– Что? Как? Вы не смотрели «Пятое колесо»? Вот завтра будет «Пятое колесо». Посмотрите, пожалуйста, его не успели объявить. Это суперпрограмма…
А его еще в эфире-то не было. В общем, все это у нас было поставлено очень хорошо. Вышло два первых «Колеса». И произошел взрыв.
Потом вышло «Пятое колесо», и в нем история Филонова, его биография настоящая, что с ним творили, как он умирал. И его картины: «Люди в городе», «Звери в городе», знаменитый «Пир королей», портреты какие-то необычные, все совершенно сногсшибательное.
Когда мы открыли Филонова в «Пятом колесе», это был взрыв. Всю программу пронизывал Павел Филонов, который никому не был известен. Это сейчас все знают, кто такой Филонов, а тогда никто не знал.
А история была такова. Улица Литераторов – маленькая улочка, там домик такой угловой. И там жил Филонов, там была его мастерская. К нему не раз приходил Исаак Бродский и говорил:
– Продай мне картины! Ко мне домой много народа ходит, а у тебя никого.
Филонов ответил:
– Но зато у меня будет музей… Не сейчас, попозже. Ничего не продам.
Филонов голодал с 1932-го года. Есть ему нечего было, но он не продавал ни одного рисунка, ни одной картины, ничего. Своеобразный художник. Он умер в начале декабря 1941-го года. Умер потому, что отдавал почти всю свою порцию еды жене. Блокада, голод. Умер и лежал на столе в доме на Литераторов. Семь дней его не хоронили. Не могли найти деревянных досок, потому что они на вес золота были в блокаду, печурки ими можно было топить. Но нашли наконец. Сделали гроб. И жена, которая сама едва ходила (ее везли на вторых саночках), настояла, чтобы похоронить Филонова на кладбище.
Часть картин после смерти Филонова висела у Глебовой – это родная сестра Филонова. Она жила на Невском проспекте, за Елисеевским магазином. Даниил Гранин мне рассказал, как однажды Глебова попросила его забрать у нее все картины Филонова. Она сказала:
– Брат умер, я могу умереть, и тогда все пропадет. Нельзя, чтобы это пропало, брат просил, чтобы это дошло до потомков.
На это Гранин ответил:
– Я к себе взять это не могу. Это слишком дорогое достояние.
Он помог ей свернуть работы. Снять с рам все картины и свернуть. И договорился с тогдашним директором Русского музея, потрясающим человеком[19] (я забыла его фамилию), что он спрячет эти картины. И директор спрятал. Поставил их в комнатку, где метлы, где всякие разные ведра были.
Повесили амбарный замок и, когда приходила комиссия, которая антиквариат и предметы искусства продавала на Запад, ей говорили:
– Тут только метлы и ведра.
Я захотела через некоторое время рассказать зрителям и эту историю. Я говорю:
– Давайте снимем вот эту комнатку, в которой хранились картины Филонова.
Владимир Гусев[20] говорит:
– Не помню. Не знаю, где это.
Кончилось все тем, что попался нам по пути Голдовский[21], замечательный хранитель живописи XVIII–XIX веков. Он говорит:
– Да, это у меня хранилось.
Открыл нам комнату. Мы сняли, рассказали про то, что вот здесь находилось хранилище картин Филонова.
Я никогда не забуду, как мы уговорили Владимира Гусева устроить выставку Филонова в Русском музее. Большую выставку. Все залы корпуса Бенуа отдать под нее.
В десять часов в эфир вышло «Пятое колесо», в котором развешивают выставку Филонова. Мы сами развешивали картины, помогали хранителям. Мы пригласили массу интересного народа на это развешивание.
С пяти часов утра тройным кольцом был окружен Михайловский сад, Русский музей. Людским тройным кольцом.
Разрывались телефоны, Гусев всерьез боялся, что все сожгут. Потому что были противники этого искусства. И Гусев мне говорит:
– Все. Если подожгут, вы будете отвечать за это!
Я говорю:
– Да мы готовы отвечать. Ладно, ответим!
Сотрудники каждый день, каждую ночь дежурили в течение трех месяцев. Пока не дали им дополнительную охрану.
Я сделала материал про Филонова в «Пятое колесо» вместе с человеком, сотрудником Русского музея, который потом вынужден был выброситься с балкона последнего этажа из-за травли, которую ему устроили.
Проверяла наши «Пятые колеса» цензура – Горлит. Долго ждешь ты этого горлитовского цензора. Тебе надо сдавать срочно микрофонную папку, иначе в эфир программа не пойдет, а ты не можешь сдать, потому что цензор не пришел, не подписал еще. Потом он приходил, и начиналось:
– Это выбросить… Это выбросить…
Красным все вычеркивалось.