Последнее лето в городе полностью

– Ты всегда это отрицала.

– Я была такой глупой! Всего боялась, даже слов. Ну, где эта твоя гостиница? – спросила она, продолжая целовать мой пиджак.

– Не знаю, понравится ли тебе. Она очень скромная.

– О, я обожаю скромные гостиницы, это он вечно селится в шикарных отелях. А шлюхи туда приходят?

– По субботам и воскресеньям, – ответил я.

Она поинтересовалась, чем же я занимаюсь по субботам и воскресеньям. Ей непременно нужно было знать, чем это я таким занимаюсь по субботам и воскресеньям, – твердила она, целуя меня в губы, осыпая меня легкими, словно капли дождя, поцелуями.

– Ты опьянела от чая, – сказал я. – Тебе известно, что от чая можно чудовищно опьянеть?

– Да, да, раз ты так говоришь, это правда. Господи! – воскликнула она. – Я же без документов! Меня пустят?

Но в холле никого не было, мы поднялись по лестнице на последний этаж. Первое, что мы увидели, зайдя в номер, – сваленные на кровати пакеты. Я подошел к окну и открыл его. Было видно крыши, деревья на набережной, гребни церквей. Вдали, на медленно гаснувшем небе, толпились темные облака. Я почувствовал руки Арианны у себя на груди, она прижалась головой к моей спине.

– А ты похудел, – сказала она, – я только сейчас заметила.

– У тебя есть пластинки? – спросила она, распуская волосы перед зеркалом.

Я нашел пластинку с прошлогодними песнями и завел переносной проигрыватель, который забрал из глядевшей на долину квартиры. Она уселась на постель, сбросив пакеты на пол. Когда я обернулся, улыбнулась и похлопала раскрытой ладонью по покрывалу.

– Иди сюда, – Арианна подвинулась, освобождая мне место, – хочу вспомнить твой запах.

Мы легли рядом. Она продолжала улыбаться.

– Хочу тебя поцеловать, – сказала она, скользя губами вниз по моей шее.

Я почувствовал, как ее пальцы расстегивают мне рубашку, ее дыхание у себя на груди – влажное, свежее. В окне виднелось постепенно терявшее краски небо. Арианна возилась с пряжкой моего ремня. Расстегнув, снова принялась меня целовать, тогда я приподнял ее голову и начал раздеваться сам. Она тоже разделась, скинув юбку и блузку на пол. На теле еще остался бледный след от купальника. Со смехом запрыгнула на постель. Потом уже не смеялась, голос стал глухим, она быстро бормотала слова, которых никогда прежде не говорила. Я повернулся к ней и крепко поцеловал. Она умолкла, а когда я коснулся губами ее груди, замерла, прислушиваясь. Снова полился поток хриплых слов, злость во мне сменилась бесчувствием, о котором я так мечтал, находясь рядом с ней. Поняв это, она засмеялась и прижалась ко мне животом.

– Сейчас, – быстро сказала она, – сейчас!

Когда я поднялся опять завести проигрыватель, небо уже было темное.

– Мне нравятся песенки, – сказала она, – я так устала от этого несчастного Баха!

Ее голос словно мерцал во мраке комнаты, но в нем появилось что-то еще. Как будто по инструменту с прозрачным звучанием пробежал потаенный стон истерзанных струн. Я подошел к окну. Над зданиями нависли облака, падали капли дождя. Люди в переулке спешили, то и дело со скрипом опускались жалюзи магазинов.

– Дождь пошел, – сказал я.

– Тебе грустно, – сказала Арианна, – я чувствую, что тебе грустно.

– Нет.

– До чего же я невезучая, – сказала она. – Вечно выбираю не то. Сейчас приду домой и швырну ему в лицо все эти пакеты. Все равно они его.

– Нет, – повторил я.

– Почему нет? – У нее задрожал голос.

– Мы не можем себе этого позволить, – ответил я.

Я чувствовал, что она моя. Никогда прежде я настолько остро не чувствовал, что она моя, как теперь, когда она принадлежала другому. Что за невезение. Я понимал, что это значило: чтобы принадлежать мне, она должна быть с кем-то другим. Чтобы и она превратилась в объедки с барского стола. Арианна молча заплакала.

– Не плачь.

– О, хоть ты оставь меня в покое, – ответила она сердито.

Тогда я подошел и сел на постель.

– Мне стыдно, так стыдно. Я веду себя как шлюха.

– Не говори глупостей.

– Нет, так и есть. Это он меня научил, сам-то все время ходит по шлюхам.

Я не ответил. Мы уже были такими старыми, было уже так поздно, все так неудачно сложилось.

– Грациано умер, – сказал я почти с жестокостью, – ты знала?

Из темноты донесся стон, голос Арианны как будто треснул, она отчаянно зарыдала. Я сразу понял, что такого голоса, как прежде, у нее больше не будет. Только об этом и думал – о том, что сломал ей голос. Она долго плакала, цепляясь за мою руку, а я все думал об ее умершем голосе. Постепенно она успокоилась. Сказала:

– Хочу вернуться домой.

В переулке дождь загрохотал так, будто что-то внезапно упало. Мы молча оделись, пока проигрыватель мурлыкал прошлогодние песенки. Когда спустились в холл, портье не оторвал глаз от «Коррьере делло спорт», но лицо Арианны все равно напряглось.