Из всех гостиниц, где когда-либо останавливался, больше всего я любил гостиницу за Кампо-деи-Фьори. Нравилось возвращаться туда вечером, проходя тесными улочками, пересекая молчаливые пустынные площади. Это было древнее каменное сердце города, возведенное пять столетий назад прозорливыми архитекторами по приказу суровых пап; целый сонм зажатых между домами церквей тянул ввысь травертиновые гребни, напоминая о том, сколь безжалостны небеса. Днем район походил на муравейник, но вечером чувствовалось, что мы ниже реки, каменные таблички на стенах указывали, докуда в прежние времена поднималась нахлынувшая на город вода. Теперь, когда берега реки укрепили, район словно высох. По стенам домов тянулись заметные трещины, штукатурка отваливалась; идя по улице, можно было заглянуть в окно и увидеть осыпающиеся расписанные потолки. Ремесленники в лавках как будто вечно что-то чинили.
Я часто виделся с девушкой, которую звали Сандра. Ей было двадцать два года, мы встречались на пьяцца Навона и отправлялись ужинать или в кино. Она очень любила авторское кино, но обычно показывали фильмы, которые я уже видел, и когда я в конце концов поставил ее перед выбором – авторское кино или я, – она выбрала авторское кино. Еще я каждый день ходил в «Коррьере делло спорт», хотя больше не работал с Розарио. Статья, которую я написал, заменив приболевшего коллегу, открыла мне двери редакции. Я не видел причин отказываться, но Розарио обиделся: теперь я занимался тем, о чем он сам всегда мечтал, и к тому же зарабатывал больше него. Я сожалел о том, что друг стал со мной холоден, ведь он помогал мне в самые тяжелые минуты, поэтому я старался как можно чаще наведываться к нему в отдел. Но он только сильнее злился, так что я перестал приходить.
Весной редактор, занимавшийся теннисом, напечатал интервью с Ливио Стрезой. Тот решил опять выступать на турнирах, и редактор задавался вопросом, можно ли чего-то добиться в сорок лет, после долгого перерыва. Турнир проходил в Риме, я следил за ним по хронике, которую публиковала наша газета. Ко всеобщему удивлению, Стреза отлично играл и, благодаря небольшому везению, вышел в финал, где ему предстояло сразиться с двадцатилетним поляком, выбившим из борьбы сильнейшего претендента на победу. Я подумал-подумал и решил пойти на матч.
Стоял чудесный весенний денек, места для почетных гостей занимали киноактеры, режиссеры, писатели, журналисты, самые красивые девушки в городе и женщины, чьи фотографии печатали в иллюстрированных журналах. Все были возбуждены и расхаживали туда-сюда, стараясь занять лучшие места. Я поискал глазами знакомую компанию на центральной трибуне, на самых дорогих местах, но не нашел. Они обнаружились на нижних ступенях дальней трибуны – оттуда можно было следить за матчем, не вертя головой, и болеть почти за спиной игрока. С забавными белыми кепочками на головах, почти все были в сборе: семейство Диаконо, Эва, русский юноша, модель, юморист и седоусый писатель, который зимой выпустил книгу, так и не получившую важной премии. Не хватало только Арианны. Когда Стреза вышел на поле, они вскочили и закричали, но он очень нервничал и едва взглянул на них.
Встреча была выматывающей, на износ. Стреза держался молодцом, вел игру спокойно и расчетливо; белокурый поляк, который очень нравился дамам, играл почти с остервенением. Сразу стало ясно: победит тот, кто дольше продержится. Почти три часа компанию болельщиков Стрезы бросало то в восторг, то в уныние. Всякий раз, когда Стреза играл на ближней к ним стороне поля, они так горланили, что арбитру приходилось их утихомиривать. Впрочем, матч действительно захватывал, и когда в начале пятого сета Стреза начал, отбивая мяч слева, попадать в сетку, я тоже стал его подбадривать. Не знаю зачем. Наверное, потому что я выздоровел, или потому что он жестоко и почти незаметно страдал – как страдают теннисисты, обреченные на молчание и одиночество, или потому что я помнил, как он держал в театральном фойе бокал Эвы, или потому что теперь, среди кричащей толпы, он выглядел не как потерявшаяся птица, а как боевой петух с обагренными кровью шпорами. Или потому что мы оба держали в объятьях Арианну и оба ее потеряли.
Последний гейм проходил в напряженном молчании, игроки обменивались смертельными ударами. Стреза отбил мяч, тот приземлился сразу за сеткой, поляк рванул, взял мяч и подбросил его – ровно настолько, чтобы продолжить игру. Я увидел, как стоявший у задней линии Стреза, не пошелохнувшись, закрыл глаза. Раздался крик. Я узнал голос Эвы. Потом с трибун донеслись разряжающие напряжение аплодисменты, в это мгновение у поляка не выдержали нервы, он разрыдался. Стреза нашел в себе силы улыбнуться, обнял его за шею и поздравил. Я был доволен, что болел за него. Всегда уважал тех, кто умеет проигрывать.
Вместе с толпой я направился к выходу. Почти у самых ворот услышал, что меня зовут. Это была Эва. Наверное, потеряла остальных, потому что шла одна.
– Ты что, – сказала она неуверенно, – даже не поздороваешься?
