Однако испанцы были заинтересованы не только во власти, высоком статусе и праздной жизни, которую обеспечивало наличие золота и серебра, — в не меньшей степени им было потребно удовлетворение своих сексуальных желаний. С самого момента своего прибытия в Перу испанцы энергично принялись охотиться за местными женщинами. Но поскольку и инкское, и испанское общества проводили четкое разграничение между знатью и простыми людьми, лидеры испанской экспедиции стремились брать себе в любовницы только представительниц инкского королевского рода. К примеру, Франсиско Писарро, пятидесятишестилетний холостяк, который никогда не был женат, взял себе в любовницы дочь императора Уайны Капака, которую Писарро стал называть Инес. Даже некрасивый коренастый пятидесятидевятилетний Альмагро, у которого на месте одного глаза была розовая пульпа, стал спать с красивой сестрой Манко Инки, Маркачимбо, «[которая] была дочерью Уайны Капака и его сестры и которая унаследовала бы Инкскую империю, будь она мужчиной. Она показала Альмагро тайник — яму, в которой находилось большое количество золотой и серебряной посуды. Если бы ее расплавить, получилось бы восемь металлических полос, стоимость которых составила бы 27 000 серебряных марок… Из того количества сокровищ, которое осталось в яме, она дала другому капитану 12 000 кастельяно. Но испанцы не стали на основании всего этого выказывать бедной женщине большее уважение или расположение. Напротив, ее неоднократно бесчестили, поскольку она была очень хорошенькой на вид и имела мягкий характер. В результате она заразилась сифилисом… Но под конец она вышла замуж за испанского гражданина, была ему хорошей женой и умерла христианкой».
Поскольку эти инкские дамы были незамужними, тот факт, что они стали любовницами испанцев, не слишком обеспокоил инкскую знать. Но когда Гонсало Писарро начал проявлять интерес к молодой красивой жене Манко Инки, Куре Окльо, он вскорости обнаружил, что подобные его действия совершенно скандализируют инкское общество. Порывистый, эгоистичный, в отсутствие законов и власти, которые могли бы удержать его от буйного поведения, Гонсало делал все, что только мог пожелать. Он все более демонстративно выказывал свое презрение Манко Инке и индейской элите, требуя от инкского императора, чтобы тот давал ему все больше и больше инкского золота и серебра и к тому же уступил свою жену. Когда один высокопоставленный инкский генерал упрекнул Гонсало за то, что тот домогается жены императора, Гонсало рассвирепел, его лицо пылало, он схватился за эфес своего меча и пригрозил генералу, что убьет его на месте.
«Кто дал тебе право подобным образом разговаривать с коррехидором короля? Разве тебе не известно, кто мы, испанцы, такие? Клянусь жизнью короля, если ты не заткнешься, я прикажу схватить тебя и устрою тебе и твоим друзьям такое, что вы запомните это на всю оставшуюся жизнь. Я клянусь, что если ты не успокоишься, я рассеку тебя одним ударом надвое, а затем порежу на мелкие кусочки».
Инкская знать в отличие от крестьянства была полигамной, в общем кругу жен выделялась «главная». Заключение брака с этой женщиной обставлялось соответствующей ритуальной церемонией. Ей был навечно гарантирован привилегированный статус. Прочих же жен называли «побочными», или наложницами. Были императоры, например, Уайна Капак, у которых число наложниц доходило до нескольких тысяч. Но только дети, рожденные от главной жены, имели «самую чистую кровь» и, следовательно, считались законными. Дети же наложниц считались незаконнорожденными. Если членам высшей инкской аристократии дозволялось жениться на своих сводных сестрах, то только сам император мог взять себе в жены свою родную сестру. Выйдя замуж, она становилась койей, или королевой, — посредством этого сохранялась чистота королевской родословной. Таким образом, Кура Окльо являлась и главной женой Манко Инки, и его родной сестрой. Соответственно нельзя было даже вообразить себе, чтобы какой-нибудь имперский подданный, — не говоря уже о чужеземце, — мог осмелиться просить императора уступить свою жену. То, что двадцатиоднолетний Гонсало Писарро так поступил, шокировало не только инкскую элиту, но и самого Манко Инку.
