Тем же вечером Манко незаметно исчез из города. Он взял с собой некоторых из своих жен, личных слуг, представителей знати и местных вождей. Он был теперь решительно настроен на поднятие восстания, на ведение войны против испанцев — любой ценой. За его спиной была тихая, все более теряющая смысл жизнь марионеточного императора; впереди него расстилалась намного более рискованная жизнь инкского властителя, сражающегося за изгнание из своей империи жестоких захватчиков. Когда Манко под покровом ночи спешно покидал город, он, вне всякого сомнения, уже принял решение, что в следующий раз он вступит в Куско только во главе своей победоносной армии.
«Манко Инка… направил гонцов во все провинции, от Кито до Чили, — писал испанский летописец Мартин де Муруа, — требуя от индейцев, чтобы в определенный день все они поднялись на борьбу против испанцев и убили их всех, не щадя никого, в том числе черных [рабов] и никарагуанских индейцев, которые пришли в эти места вместе с испанцами… поскольку только таким образом можно будет избавиться от нынешнего угнетения».
Несмотря на принятые Манко предупредительные меры, шпионы присутствовали на том тайном собрании — они доложили Хуану Писарро о подстрекательском выступлении императора. Молодой вице-губернатор тут же бросился к дому Манко и, не обнаружив его, поднял всеобщую тревогу. Вскоре он, его брат Гонсало и еще несколько испанских всадников были уже в седле, и они ринулись в непредсказуемую глубь темной ночи.
На мощенной камнем дороге, которая вела к югу от Куско в сторону области Кольяо, в нескольких километрах от города испанцы начали нагонять свиту Манко, — они увидели темные фигуры, недвижно стоявшие вдоль дороги. Испанцы потребовали от членов императорского окружения, чтобы те сказали, где находится император, но инки солгали, указав неверное направление. Помчавшись вперед и, однако, не обнаружив никаких следов императора, Гонсало приказал тогда схватить одного высокопоставленного инку и потребовал от него, чтобы тот выдал местонахождение Манко. Когда схваченный инка отказался это сделать, Гонсало «слез со своей лошади и привязал веревку к гениталиям этого человека — в качестве пыточного средства; когда веревку натянули, несчастный орехон громко закричал и признался, что инкский император поехал совсем не по той дороге». Испанцы помчались в противоположном направлении.
Манко ехал на королевских носилках, которые несли туземные носильщики. Когда он и его слуги услышали доносившийся издалека звук лошадиных копыт, молодой император понял, что его предали.
«Манко почувствовал страх и мысленно проклял тех, кто сообщил испанцам о том, что он бежал… Весь трясясь от страха, он слез с носилок и спрятался среди невысоких тростников. Появились испанцы и начали громко окликать его. Вскоре один из всадников приблизился к тому месту, где он прятался, и Манко, полагая, что его обнаружили, вышел, сказав, что он находится здесь, и попросил, чтобы его не убивали. Он солгал, сказав, что Диего де Альмагро послал за ним гонца, с тем чтобы Манко приехал к нему в Чили».
Братья Писарро ни на секунду не поверили в историю Манко. Они доставили его в Куско и заперли его в одном помещении, точно так же, как три года назад они заточили Атауальпу. Человек, отобравший у Манко его жену и не таясь спавший с ней, теперь был озабочен тем, чтобы были искоренены все внешние знаки властных полномочий Манко. «Гонсало Писарро приказал своим людям принести кандалы и цепи, — вспоминал Титу Куси, — в которые и заковали моего отца».
Когда Манко превратился в узника, испанские жители Куско уже более не выказывали ему никаких знаков почтения. Хуан и Гонсало вели себя особенно грубо, угрожая Манко еще худшими для него последствиями, если он немедленно не укажет им, где еще находятся золото и серебро. Как указывал Манко,
