Как мы уже говорили, королева Елизавета отказалась принять участие в охоте под предлогом нездоровья. Она действительно страдала, но то были страдания души, а не тела. Королева обожала своего супруга, а ее супруг с каждым днем все чаще и чаще ее покидал ради недостойной любовницы.
С каждым днем страдания молодой и очаровательной принцессы становились все более и более невыносимыми, с каждым днем она плакала все больше и больше. Она действительно была очаровательна, к тому же мила и добра. Мы уже упоминали ранее, что она была практически святой, и это, судя по всему, истинная правда, потому что даже Брант – историк дебошей и скандалов – признавал добродетели Елизаветы Австрийской.
Итак, в тот день госпожа Елизавета, сославшись на болезнь, осталась в своих покоях, тогда как его величество король Карл IX, со всем двором, пажами и слугами, отправился в Медонский лес охотиться на лисиц.
Из всего своего обычного общества молодая королева пожелала сохранить рядом с собой одну лишь мадемуазель Шарлотту де Солерн.
Даже Рудольфу, главному оруженосцу, не было в тот день дозволено засвидетельствовать ей свое почтение. Потому-то грустил и он, Рудольф де Солерн! Грустил по своей собственной грусти, грустил по той, кого в душе считал любимой женщиной.
Впрочем, и Шарлотту в последние дни все чаще посещали мрачные мысли, к которым примешивалась – крайне редко! как лучик солнца, пробившийся на минутку сквозь тучи – одна милая ее сердцу…
Хотя, следуя рекомендациям Луиджи Альбрицци, ее брат и не открыл ей причину странных мер предосторожности, которые он наказал ей неукоснительно соблюдать, Шарлотта и сама понимала, что эта причина исходит от ее ужасного врага – Екатерины Медичи.
Понимала она и то, что на кону стоят ее и Рудольфа жизни, и мысль об этом, как несложно догадаться, отнюдь не делала молодую девушку счастливой.
Кто знает, возможно, чисто инстинктивно, догадывалась Шарлотта и о том, что за то, что она и Рудольф все еще живы, они должны благодарить Луиджи Альбрицци, того самого Луиджи Альбрицци, к которому ее непреодолимо тянуло, пусть тот до сих пор ни разу и не признался ей в своей любви?
Пробило десять. Свободные в то утро от службы, Марио и Паоло прогуливались по саду, пребывая в пресквернейшем расположении духа. Весь день накануне они жили предвкушением того, как будут сопровождать молодую королеву на охоту, и вот вечером узнали о том, что им придется остаться в Париже.
Теперь же, небрежным шагом прохаживаясь по аллеям дворцового сада, братья изливали друг на друга общие досаду и сетования.
– Вот уж действительно, – сказал Марио, – нужно же госпоже Елизавете было так расхвораться, чтобы вынудить нас остаться здесь, когда весь двор отправился развлекаться.
– Подумаешь! Расхвораться! – возразил Паоло с насмешливой улыбкой. – Возможно, не так уж она и больна, как прикидывается. И уж кому, как не красавцу графу де Солерну, это знать! Спорим, что сейчас он находится при ней?
Марио отрицательно покачал головой.
– Нет, – произнес он. – Он приходил к ней утром, но сестра ему сказала, от имени госпожи Елизаветы, что распоряжения для него будут лишь после королевской охоты.
– Как бы то ни было, – продолжал Паоло, – пока пажи короля, королевы-матери и их высочеств Анжуйского и Алансонского носятся верхом по лесу, мы вынуждены томиться в Лувре. Чем займемся, чтобы совсем не умереть со скуки?
– Действительно, чем бы заняться?.. Ну-ка, ну-ка! Ты, слышал, Паоло, шум позади нас?
– Где именно?
– А вон там, в кустах. Бьюсь об заклад, там есть гнездо.
– Думаешь?.. Действительно! Теперь и я слышу какое-то чириканье. Если там гнездо, нужно его забрать. Ощиплем птенчиков живьем и посмотрим, как их мать будет мучиться.
– Да, это развлечет нас. Пойдем!
Эти двое негодных мальчишек не ошибались: в нескольких шагах от того места, где они остановились, действительно имелось гнездо, укрытое в кустах бенгальской розы, прямо посреди грядки.
То было гнездо савок или завирушек; единственного вида птиц, который остается на наших полях зимой, несколько оживляя это время года своим щебетанием. Они чувствовали себя здесь в такой безопасности, эти птички, они и их выводок – четыре птенчика, едва покрывшихся пушком, предвестником перьев! Садовники их не трогали, как сильный не трогает слабого!
Марио и Паоло размеренными шагами подошли к гнезду, изрядно напугав главу семейства, который улетел при их приближении. Более храбрая, самка дождалась, пока руки пажей потянутся к гнезду, и лишь тогда оставила своих малюток, издав громкое чириканье, в котором гнева было гораздо больше, чем страха.
«В чем дело? Почему кто-то позволяет себе беспокоить ее во время исполнения материнских обязательств?» – так, по-видимому, следовало понимать ее щебетанье.
Увы! Она еще не знала, какую боль ей придется испытать чуть позже!
Марио извлек гнездо из его укрытия.
