Последние из Валуа полностью

– Какая-нибудь собачка госпожи Екатерины скребется, – ответил Марио. – Ах, какой приятный аромат у этого вина, ты не находишь, брат?

– Да, очень приятный. Выпьем же!

– Выпьем. За твое здоровье, Паоло!

– За твое здоровье, Марио!

Они осушили бокалы. Осушили одновременно и одновременно же поставили их на стол.

– Прелесть что за вино! – сказал Марио, проведя языком по нёбу.

– Да, просто восхитительное! – отозвался Марио. – Еще по бокальчику?

– Охотно!.. Ах!..

Марио произнес это «ах!», когда встал, чтобы подойти к подносу за графином. И, издав это восклицание, внезапно ужасно побледнел и дрожащей рукой потянулся к груди, в которой вдруг ужасным пламенем вспыхнула боль.

– Я… я горю! – прохрипел он.

– Я… умираю! – пролепетал Паоло, тоже вдруг побледневший и схватившийся за грудь. – Брат… милый брат!

– Мой брат!

Больше они ничего не сказали. Яд оказался таким эффективным, что никакое вмешательство не смогло бы лишить его убийственных качеств. Взор их затуманился; однако же разум какое-то время был еще жив, – мысль о любви, братской симпатии (единственном великодушном чувстве, какое когда-либо испытывали) пробежала в их мозгу.

Они протянули друг к другу руки, чтобы соединиться в предсмертном объятии. Тщетное усилие! В этой последней радости им было отказано.

Один рухнул на пол, как подбитый. Другой навзничь опрокинулся в кресло, в котором и сидел, судорожно вцепившись пальцами в подлокотники.

Они были мертвы.

И тогда дверь, за которой пару минут назад раздался шум, привлекший внимание близнецов, отворилась и в комнату вошел слуга королевы-матери. Старый флорентиец подошел к трупам, поочередно, кончиками пальцем, коснулся сердца каждого – сердца, которое уже не билось, – и процедил сквозь зубы:

– Как Миро!.. Ха-ха! Я так и знал, что это гадкое зерно не взрастет и будет скошено в траву! Что ж, пора заработать мои три тысячи экю. Тофана, должно быть, уже получила мою записку, приготовимся же к встрече с нею!

Не имея возможности видеть свою дорогую госпожу – и это притом, что он знал, что королева Елизавета неважно себя чувствует, – Рудольф де Солерн, крайне печальный, скорее даже смертельно встревоженный, пребывал в одиночестве в своих покоях в Лувре, когда вдруг портьера комнаты, где главный оруженосец, вытянувшись на шезлонге, предавался невеселым мыслям, приподнялась, и слуга объявил о приходе маркиза Альбрицци.

Маркиз Альбрицци! Услышав это имя, Рудольф вскрикнул от радости – ведь так приятно, когда на душе печаль, увидеть того, кого любишь!

– Проси его, проси! – воскликнул он.

Появился Луиджи. Не успел он перешагнуть порог, как Рудольф уже оказался рядом, дабы пожать ему руку.

Слуга удалился. Главный оруженосец жестом указал маркизу на одно из кресел.

Было начало одиннадцатого утра; тот самый час, как мы помним, когда Марио и Паоло рыскали по кустам шиповника в поисках гнезда завирушек, которое собирались разорить со свойственной им жестокостью.

– Чему обязан честью и радостью вашего визита, господин маркиз? – промолвил Рудольф. – И, прежде всего – уж простите мне эту бестактность, – почему вы не на охоте, вы и шевалье Базаччо, фавориты короля?

Губы Луиджи Альбрицци растянулись в горькой улыбке, когда тот ответил:

– Не такая уж это и слава, господин де Солерн, – быть фаворитами короля Франции, по крайней мере, я и шевалье Базаччо к ней никогда не стремились. Более того, уже сегодня, еще до возвращения его величества короля Карла IX с охоты, я и шевалье намереваемся покинуть двор и Париж, покинуть навсегда.

Рудольф де Солерн сделал движение, в котором печали было не меньше, чем удивления.

– Что я слышу?! – воскликнул он. – Как! Вы уезжаете, маркиз!.. Вы…

Он запнулся.

– Оставляете меня! Заканчивайте вашу мысль, граф, заканчивайте без колебаний, – промолвил Луиджи. – Именно для того, чтобы переговорить с вами на эту тему, я сюда и явился. Нет, мой друг… – Вы ведь позволите мне называть вас так? По крайней мере, я надеюсь, что всегда был достойным вашей дружбы. – Нет, мой друг, я покидаю Париж, но не вас: душа моя остается неразрывно связанной с душой вашей. И вы сию же минуту в том удостоверитесь через объяснения, которые я вам дам; через признание, которое я вам сделаю; через просьбу, с которой я к вам обращусь… Просьбу, от исполнения которой зависит счастье всей мой жизни, дорогой граф!

– Можете тогда быть уверены в своем счастье, дорогой маркиз, – живо ответил граф, так как, что бы вы у меня ни попросили – будь это даже моя кровь, – я заранее обязываюсь не отвечать вам отказом.

– Даже, – проговорил Луиджи Альбрицци, взвешивая каждое слово, – если вы услышите, как вокруг вас проклинают мое имя как имя человека, который помог совершить преступное деяние? Даже если против меня восстанет все общественное мнение? Даже если вы узнаете, что оставил двор… Париж… Францию… лишь для того, чтобы избежать справедливого наказания за то, что назовут моим преступлением?