– Полноте! Ну что такое месяц? Тридцать дней. А что такое тридцать дней, когда людям весело? А нам будет очень весело, господин маркиз, это я вам обещаю. Поохотимся, порыбачим, закатим пирушку… Мой мажордом знает толк в превосходной пище, вот увидите! Может, он слегка и подворовывает, негодник, с расходов на стол, но, за исключением этого, мэтр Левейе – человек смышленый и преданный. Так вы едете от французского двора, маркиз?
– Да, барон.
– От французского двора, где, несомненно, встречали моих сыновей? Они оба находятся в услужении герцогу Алансонскому.
– Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт. О, барон, я не просто встречался с этими господами, но и весьма с ними дружен.
– Вот как!
– Очаровательные молодые сеньоры! Такие любезные! Не далее как на прошлой неделе, я имел честь принимать их у себя за обедом.
– Да ну? Мои сыновья обедали у вас, маркиз?
– О, уже несколько раз, барон… Я богат, – это было сказано без малейшего хвастовства, – и мне приятно угощать друзей…
– Разумеется! Когда ты богат… Но смею спросить, маркиз, если вы обладаете несметным состоянием… и Екатерина Медичи, самая могущественная из августейших особ французского двора, проявляет к вам интерес…
– Почему я тогда покинул этот двор? Мой бог!.. Дело в том, что кое-какие дела в Италии требуют моего там присутствия, и потом, я, с несчастью, немного злопамятен… Если меня задели… оскорбили… я этого уже не забуду.
– Понимаю! В Париже вы дрались на дуэлях?
– Это были не совсем дуэли, но…
– Но вы отделались, так или иначе, хе-хе… от тех людей, с которыми у вас вышла размолвка?
– Да, так или иначе, как вы говорите, барон, но отделался.
– И во избежание разборок с родственниками этих людей решили какое-то время подышать родным воздухом?
– Именно!
– Что ж, вы мне нравитесь, маркиз, буду честен: то немногое, что я знаю о вашем характере, вызывает у меня симпатию. Так мы договорились: вы останетесь на месяц?
– Поговорим об этом через две недели, барон.
– Прекрасный ответ! Но ваша свита уже вся в замке?
– Вся, барон. О, она отнюдь не многочисленна. Я не люблю таскать за собой кучу народу, когда путешествую. Со мной мой первый оруженосец, Скарпаньино, и врач, Зигомала.
– Ого! Зигомала! Это еще что за имя?
– Арабское, барон. Я привез его из Индии.
– А, так вы были в Индии? Надеюсь, по вечерам, за ужином, вы будете рассказывать мне какой-нибудь эпизод этого путешествия, маркиз. Обожаю рассказы о путешествиях. А этот доктор Зигомала, он хоть знает свое дело?
– Не хуже мэтра Амбруаза Паре! Кроме того, он превосходно разбирается в химии и физике.
– Прекрасно! Он будет обедать вместе с нами и за десертом представит нам образец своей науки.
– Доктор Зигомала всегда будет к вашим услугам, барон.
– Значит, этот маленький паж, что остался внизу, оруженосец и доктор – это и есть вся ваша свита? Действительно, не самая многочисленная.
– Простите, барон, чуть не забыл… Со мной в качестве берейтора находится еще один парень… поступивший ко мне на службу в Париже. Когда я ему объявил, что мы, вероятно, проведем какое-то время в замке благородного сеньора дез Адре, он тотчас же воскликнул в порыве несказанной радости: «Какое счастье! Стало быть, у меня будет возможность снова засвидетельствовать благородному сеньору дез Адре мою вечную признательность!»
– Гм!..
Барон явно пребывал в замешательстве.
– Ваш берейтор желает засвидетельствовать мне вечную признательность? Но как его зовут?
– Тартаро.
– Тартаро!.. Тартаро!.. – Дез Адре почесал затылок. – Странно, но это имя не вызывает у меня никаких воспоминаний. И чем же я заслужил признательность этого Тартаро?
Луиджи Альбрицци медленно покачал головой.
– Похоже, барон, вы легко забываете то добро, которое делаете, – сказал он.
Дез Адре мог бы ответить: «Я делал его так мало, что не удивительно, что ничего об этом не помню!»
– Впрочем, – продолжал маркиз, – если позволите, я могу представить вам этого парня.
– И он мне скажет, когда и чем именно я его так обязал, что он желает помнить об этом вечно! Что ж, давайте: самому любопытно его увидеть и выслушать.
Луиджи Альбрицци подал знак Скарпаньино, и тот направился за Тартаро, почтительно остававшимся на улице.
Давно подготовленный к этой встрече, гасконец напустил на лицо подобающее обстоятельствам выражение. Войдя, он начал с того, что посмотрел на барона так, как смотрят на какого-нибудь святого из рая. Затем, со слезами на глазах, упал на колени и, протянув руки к этому «
– Благодетель мой, неужто вы меня не узнаете?
– Нет, совсем не узнаю, мой друг!
– А, ну да! – продолжал Тартаро. – Было ведь темно, и если я смотрел во все глаза… сквозь этот мрак… вам, от которого зависела моя судьба, не было никакого дела до того, что говорит мой взгляд…
– Было темно… Когда именно? Объяснись!
– 17 мая сего года, монсеньор.
– 17 …
